Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Хуже этого в моей жизни было мало что. Служба тем и хороша, что там есть свои и есть чужие, и ты знаешь, кто где. А тут я жил среди ста с лишним человек, ел с ними, работал с ними — и один из них ждал лодки.

Черпак пришёл ко мне после завтрака и объяснил, что я никуда не иду.

Объяснил доходчиво, без языка. Отвёл к восточному проходу — тому, через который меня привели, — и провёл носком сандалии черту поперёк.

Потом показал на меня. Потом на черту. Потом покачал головой.

Один раз, влево.

Он этот жест, похоже, перенял от хозяина, и делал его хуже, с нажимом.

Я показал на себя, потом за черту, потом развёл руками: почему?

Он вытащил из-за пояса глиняный брусочек и потряс им у меня перед носом.

А. Ну да.

Я стоял и очень мирно, доброжелательно улыбался, а сам смотрел на обвод и считал.

Обход по внешней стороне — метров четыреста. Мест, где можно перелезть между домами, минимум три. Верхний проход к источнику вообще никем не закрыт, потому что закрывать его от кого?

Ограда, которая держит только того, кто согласен, чтобы его держали.

Я был согласен, и вот почему.

За чертой лежали камень, козы и море. По эту сторону были люди, у которых язык, вода, лодки и та единственная тропа, что ведёт к щели в скале. Мне нужно было всё это, и нужно было надолго, а чужак, которого приходится ловить, доступа не получает никогда.

Дешевле было соблюдать.

Я кивнул, отступил от черты и пошёл обратно во двор.

Черпак смотрел мне вслед, и я готов поспорить, что он остался очень доволен собой.

К полудню меня перевели из загона в дом.

Это произошло без объявления. Просто Тисса пришла, дёрнула подбородком — иди за мной — и привела в дом.

Дом был крайний в нижнем ряду, маленький, в одну комнату с закутком, с очагом в углу и, естественно, без трубы. Пол земляной. Из мебели — каменная скамья у входа и ниши в стене. В нишах стояли три горшка.

Три. Я вчера видел дом с одиннадцатью.

У стены на соломе лежали мальчишки. Ниссо у окна, Тавво дальше, в темноте.

Мать возилась у очага. Когда мы вошли, она не обернулась.

Тисса показала мне угол у двери — вот твоё место, — потом принесла охапку соломы и бросила туда.

И вот тут началось то, к чему я, честно говоря, оказался не готов.

Я четыре дня был вещью. Меня вязали, вели, привязывали, поили, мазали жиром и ставили на учёт, и всё это было объяснимо и переносимо, потому что вещи не бывает неловко.

А тут мне отвели угол в комнате, где живут четыре человека.

Комнате четыре шага на три.

Я лёг на эту солому и в первые же полчаса пересчитал следующее. Я занимаю восьмую часть жилой площади. Я взрослый мужик весом восемьдесят восемь килограммов, который ест, а не работает. Я сплю в двух метрах от девушки, у которой нет мужа и нет отца. Я не могу выйти во двор ночью, не разбудив всех троих.

Меня взяли не из милосердия — точнее, не только. Меня взяли потому, что я вытащил Ниссо, а значит, теперь их дом за меня отвечает.

И это, как я выяснил в тот же день, работало ровно в ту сторону, в какую я боялся.

К вечеру Черпак принёс во двор корзину и при мне отдал Тиссе три бирки.

Три.

Она взяла их, не поднимая глаз, и отнесла в дом. И положила в нишу, к горшкам, где, как я потом увидел, лежало ещё несколько.

Я стоял у двери и очень хорошо понимал, что происходит.

Одна и та же лепёшка была записана дважды. Дому — за то, что он взял чужака на прокорм. Чужаку — за то, что дом его прокормил.

Это не двойной счёт по ошибке. Это двойной счёт по устройству: чем дольше я тут живу, тем глубже в долгу оба, и тем меньше у обоих причин меня отпускать.

Меня кормили из их доли. И за то, что меня кормили из их доли, платил тоже их дом.

Всё время, что я прожил под этой крышей, я вставал раньше всех и уходил первым.

Имена мы обменяли в первый же вечер.

Она села напротив, ткнула себя пальцем в грудь и сказала:

— Ти́сса.

Я не сразу понял. Показал на неё и поднял брови: это?

— Тисса, — повторила она и подождала.

Я показал на себя.

— Глеб.

Она попробовала. Вышло что-то вроде «Кеп». Она услышала сама, поморщилась и попробовала ещё раз — вышло «Хилеп».

Я засмеялся. Первый раз за четыре дня.

Потом попробовал фамилию. Она у меня вообще-то тоже не подарок для чужого уха, но я подумал, что там хоть гласных больше:

— Корсаков.

Она честно повторила. Получилось:

— Ку́рса.

И тут в дверях засмеялась девочка.

Лет девяти, чумазая, с торчащими лопатками. Она таскалась за мной по двору весь день, лезла под руку, когда я вбивал жерди, и уже дважды получала от матери, а теперь, оказывается, всё это время сидела на пороге.

Она хохотала в голос — и хохотала не над самим звуком, а над чем-то другим, чего я не понимал.

Тисса на неё шикнула. И улыбнулась сама.

Я переспросил: что? Мелкая замотала головой, зажала рот ладонями и убежала.

Ладно, подумал я. Курса так Курса.

Я тогда ещё был уверен, что через месяц-другой уйду отсюда, и мне было безразлично, как называют меня люди, которых я не собираюсь помнить.