Реинкарнация архимага 4 - Сергей Александрович Богдашов

— Отлично. Начинай потихоньку. Осторожно. И помни: наша главная валюта теперь — не ордена, а информация и умение её хранить.

После разговора с Федотом я почувствовал, что почва под ногами становится твёрже. Я создавал свой маленький, частный островок в этом неспокойном мире. Островок, с которого можно будет наблюдать за пустотой, оставшейся от аномалии, уже не как солдат, а как частное лицо. Со своими целями и своими методами.

Через неделю пришёл ответ на рапорт. Отставка была принята «по прошению» с сохранением права ношения мундира и крайне скромного пенсиона в размере, соответствующем чину. Это было больше, чем я ожидал. Значит, кто-то наверху — возможно, тот же Орлов или даже Барятинский — счёл нужным меня не обижать. Или просто закрыть глаза, позволяя тихо уйти.

В день, когда я снимал погоны, ко мне зашёл Васильков. Он выглядел усталым и озабоченным.

— Итак, барон, вы теперь — вольная птица, — сказал он без предисловий, разглядывая пустые места на моём мундире. — Завидно, честно говоря.

— Не завидуйте, Иван Васильевич, — ответил я, укладывая ордена в бархатные футляры. — Ваша карьера только начинается. Ротмистр с Анненскими мечами — это серьёзно. Возможно вас ждёт командировка на новую границу, где аномалии ещё не исчезают, а только появляются.

— Возможно, — он вздохнул. — А скорее всего долгая бумажная волокита в штабе. Но это не важно. Важно другое. — Он посмотрел на меня прямо. — Мы остаёмся на связи? Тот… проект с травами, твои изыскания. Они не должны пропасть.

Я улыбнулся. Васильков был не только солдатом, но и прагматиком. Сейчас он волнуется, понимая, как важен для него наш разговор. В какой-то момент он даже на «ты» перешёл.

— Конечно, остаёмся. У меня для тебя тоже кое-что есть. — Я протянул ему небольшой, тщательно запечатанный флакон. — Облегчённый вариант эликсира. Для поддержания формы. И схема, как можно получать сырьё с новых аномалий. Думай об этом, как о… страховке. И инвестиции в будущее.

Он взял флакон, и его лицо просветлело.

— Спасибо, Владимир Васильевич. Значит, не прощаемся.

— Не прощаемся, ротмистр. До новой встречи. Надеюсь, при более спокойных обстоятельствах. И помните, мне будет нужен командир отряда. Такого отряда, который сможет проходить аномалии, как нож сквозь масло, — вернулся я к привычной форме общения.

— Вы же свой десяток заберёте? — скорей даже не спросил, а отметил он это, как вполне понятный факт.

— Ещё со всеми не говорил, но если согласятся, то да.

— А мой?

Упс-с… Я посмотрел ротмистру в глаза. Он даже не улыбался. Скорее, в них можно было увидеть боль… и ревность. И я его прекрасно понимал.

— Если твои согласятся, Иван Васильевич, то и их заберу, — кивнул я головой, принимая на себя нелёгкое обязательство.

Одна надежда, что уж с солдатами я как-нибудь разберусь, да и десяток у Василькова ладный. Мы не раз с ними в деле побывали.

Ротмистр ушёл, а я остался один в комнате, где пахло воском, кожей и ушедшей эпохой. Служба кончилась. Но моя война — война за знания, за влияние, за понимание того, что скрывается за границами известного мира — только начиналась. И начинать мне стоило с создания имени.

В конце концов — что такое никому не известный отставной штабс-ротмистр, в масштабах Империи? Песчинка, и не более того… Одним мизинцем можно раздавить.

* * *

Имя… Как его создать?

Определённый задел, благодаря дядюшке, у меня был.

Фамилия Энгельгардт в России довольно известна, и благодаря своей редкости, её вряд ли с какой-либо другой перепутают.

Безусловную известность я мог бы получить быстро. Достаточно выкинуть на рынок первую партию «Опохмеляторов Энгельгардта», но это будет пусть скорая, хотя и весьма сомнительная слава. Что бы я потом ни сделал, а рассматривать мои достижения станут не иначе, чем через призму первого знакомства с фамилией. Через «опохмелятор». Серьёзного отношения к моим зельям, даже после такого фееричного старта, вряд ли добьёшься, опять же, я запасами трав ограничен.

Начать с лекарства против чахотки? Тут с травами полегче. Астрагал можно покупать. Подумав, отказался.

Идея ещё хуже.

Те, кто находится на первой — второй стадии, болезнь не сильно чувствуют. Даже если и вылечатся, то многие сочтут такое исцеление за Божий промысел. Зато больные, на третьей стадии и выше, которые уже кашляют с кровью, наверняка тоже будут потреблять эликсир, хоть и зная, что он им уже не поможет. Ибо поздно. Но это же не помешает им написать сотни гневных писем.

Стоит признать очевидное — на эликсирах из астрагала я пока хорошее имя себе не заработаю. Обидно. Так-то, была надежда.

Впрочем, о собственном возвышении и попытке добиться массового признания, я ещё подумаю, а вот вопрос с Самойловым стоит решать в темпе. Предварительный разговор у нас с ним состоялся достаточно давно, так что время для раздумий у них истекло. Пора спрашивать — со мной они или нет!

Особо мудрить не стал. Дал Федоту задание замариновать пуд мяса и заготовить побольше дров для мангала, а на вечер пригласить ко мне на «отвальную» весь мой десяток.

Это раньше мне могли вполне справедливо ткнуть на нарушение субординации меж офицером и солдатами. А теперь мне, беспогонному, такие упрёки, как с гуся вода. Вот захотелось мне выпить за одним столом со старыми боевыми товарищами, и пью. Не чинясь званиями, по причине их отсутствия. Необычно и непривычно? Зато никаких армейских правил не нарушает…

Нет такого в Уставе, чтобы отставному офицеру не было позволено с его боевыми товарищами за один стол сесть. А раз ограничений нет — значит можно! Ибо Устав — книга мудрая, и он на такие вопросы запросто отвечает.

* * *

— Ну, что вы решили? — первым не выдержал я, когда приглашённые бойцы расселись, и выпили по первой кружке «господского» вина.

Почему из кружки? Так не нашлось у меня столько бокалов в доме, вот Федот и подсуетился с кружками. Впрочем, никто из бойцов не в обиде. Наверное оттого, что кружка-то всяко вместительней будет.

— Так у нас уже все заявления сданы и Удаловым подписаны, — как о чём-то, вполне обыденном, сообщил Самойлов, — Завтра писарчуки доку́менты выпишут, рубли с копейками подобьют к выплате, и мы свободны, как птицы.

—