Бездна и росток - Dee Wild

слова – словно я годами проживала всё это, пропускала сквозь себя. — Эта граница теперь пролегает прямо по человечеству – с этой стороны Ковчег, его обитатели и Созерцающий, а с другой – Конфедерация и долговязые Эмиссары в деловых костюмах. Диверсанты. Вирус. Они уже внутри всех систем.

Софи нахмурилась. В её глазах мелькнула вспышка раздражения, почти злости.

— Лиза, остановись. Ты себя со стороны слышишь? «Вирус», «меж двух миров»… Эмиссар – это… то чувство на пирсе? И в лесу… — Её брови сошлись, она погружалась в часть разума, которую сама от себя скрывала до поры. — Та… штука, от которой хотелось бежать, не оглядываясь? Да. Жуткое было ощущение, до сих пор помню. Но ты сейчас говоришь о войне цивилизаций. Это звучит, как горячечный бред, уж прости…

Она отвернулась, сжав кулаки, и её плечи напряглись.

— Я всё это помню, — устало проговорила я – не было желания бороться и доказывать что-то. — Я таким и поделиться-то могу с двумя людьми, и ты – в их числе. Думаешь, я буду тебе врать? Или, может быть, я сошла с ума? Тогда скажи мне в лицо. Скажи: «Волкова, ты сумасшедшая», и я больше не буду лезть к тебе со всем этим.

Я ждала. А она молчала, и в глазах её читалась неуверенность – ей было сложно поверить в столь избитый сюжет, но ведь и она всё это чувствовала тогда, вместе со мной. Её привычная картина мира трещала по швам.

— А кого ты видела? — спросила я, не отрывая от неё взгляда. — Тогда, на пирсе, когда мы улетали. Я помню, ты сидела в лодке спиной к берегу. Но когда забралась в корабль, ты же видела? Кого ты видела? Глазами. Конкретно.

Софи моргнула, сбитая с толку.

— Видела? Ну… рыбака. Местного пьяницу, наверное. В рваном комбинезоне, весь в грязи. Он просто стоял… Почему ты спрашиваешь?

— Потому что на пирсе не было рыбаков, — сказала я очень тихо, почти беззвучно. — Была стрельба. Спецназ, полиция. Ни один трезвый человек туда бы не полез, а пьяный – и подавно.

— Но я же… Я видела его, — её голос дрогнул от нарастающей когнитивной диссоциации. — Рыбака. Он стоял…

— Ты видела картинку, — перебила я, — которую вложили тебе в голову. А вот чувствовала ты – то самое, что и есть «эмиссар». Это и было его настоящее… лицо. Вася увидел ту же картину – рыбака. Но он профессионал. Он увидел странность – человека в эпицентре ада, который ведёт себя не так. И он выстрелил в странность… Только это и спасло нам жизнь. А я… я видела то, что вы чувствовали. Долговязого, в деловом костюме. Без глаз.

Я сделала паузу, давая ей это осознать.

— Какой вывод? Простой, Софи. Либо я одна сошла с ума, и мне мерещатся кошмары. Либо… он влез в головы вам обоим и нарисовал одну и ту же удобную картинку, а моё восприятие он изменить не смог. Почему? Не знаю.

— Значит, это он притворился рыбаком? — спросила она – с наигранным удивлением. — Он самый?

Она просто отказывалась мне верить – выстроенная в её голове картина попросту не предусматривала существование пришельцев-телепатов.

— Софи, ты же помнишь, как за нами гнались, — не успокаивалась я. — Как мы бежали из того переулка. Как я говорила о том, что он настраивается на страх. Ведь тогда ты мне верила?

— Да, — выдохнула она.

— А что изменилось с тех пор?

Она некоторое время молчала.

— Я никогда не видела его вживую, — тихо сказала она. — Я просто… чувствовала что-то у себя в голове. Наверное, за эти долгие полтора месяца я просто забыла эти ощущения.

— А вот я до сих пор помню.

— Хорошо, Лиз, хорошо. — Она медленно выдохнула, и в её голосе появились нотки усталой, профессиональной мягкости, с которой говорят с детьми или больными. — Давай примем за факт, что ты всё это видела. Но Созерцающий… Причём здесь ты? Почему он решил поговорить именно с тобой?

В её тоне не было любопытства. Была попытка навести мосты, вернуться в область, где можно задавать рациональные вопросы. «Лечить» меня через логику. Она не верила в Эмиссаров и в Созерцающего, но верила в то, что её подруга пережила нечто реальное и травмирующее, и теперь нуждается в помощи – даже если эта помощь заключалась лишь в том, чтобы слушать.

Эта тихая, рациональная жалость была в тысячу раз страшнее, чем если бы она назвала меня сумасшедшей. Ну что ж, пусть так. Я всё равно не отступлюсь.

— Может, это как-то связано с тем, что я вижу их, настоящих, — я развела руками. — Но я теперь, кажется, его любимая игрушка. Муравей, которого поднял с земли гигантский палец и посадил в отдельную банку – чтобы наблюдать, как долго я буду метаться по стеклу. Он ведёт какую-то свою игру.

— Как ты это поняла? — усмехнулась подруга одними губами. — Что вообще ты знаешь об образе мысли инопланетных существ?

— Ровным счётом ничего, но это – пока. По всему выходит, есть тут и россы, которые покинули местное сообщество и ушли вниз – а значит, они поняли что-то, что до поры недоступно остальным.

— Я слышала про отшельников. — Голос Софи стал тише. — Матвеев обмолвился как-то. Говорили, они конкретно поругались с колонией и ушли. Сначала были стычки, а потом затихло. Официально – все погибли от голода. Но если ты и вправду видела одного из них…

Она не договорила, но её взгляд закончил мысль:

«Значит, руководство Ковчега лжёт. И мы сидим на пороховой бочке».

В её глазах больше не было жалости. Был холодный, расчётливый азарт. Не вера в мои «сказки», а интерес к реальному заговору, в который я могла случайно ткнуть пальцем.

Над нашими головами, заходя на посадку, с гулом и треском пролетел грузовой глайдер и скрылся за ближайшим куполом. А органы чувств подсказывали, что что-то неуловимо изменилось. Кажется, менялось освещение вокруг нас – тёмные скалы и даже сам воздух приобретали пурпурный оттенок.

Я посмотрела вверх, на огромное фиолетовое небо. Цвет его становился резче, темнее. Я почти видела, как в вышине, вдоль кромки слабой атмосферы Ковчега бегут знойные сполохи заряженных радиацией ветров – так бывало, когда Отец выглядывал