Парень из Южного Централа - Zutae

Я смотрел на них и думал: «Вот они, жители американской мечты. Бегут от инфаркта, который им обеспечат стейки, бургеры и литры „Маунтин Дью“. В России в это время люди бегут от инфаркта по другим причинам — от цен на гречку, новостей по телевизору и внезапного осознания, что зарплата кончилась, а до получки ещё две недели. А ещё в России бегают разве что за автобусом или от полиции. В парках — только бабушки со скандинавскими палками, похожие на лыжников-пенсионеров».

Особенно меня заинтересовала одна блондинка в розовых легинсах. Её задница была такой огромной и круглой, что ткань, казалось, молила о пощаде. Она бежала трусцой, и эти два полушария колыхались в такт, как два наливных арбуза на ветру, готовые в любой момент вырваться из плена синтетики и обрести свободу. Я притормозил на светофоре, делая вид, что сверяюсь с картой, а сам откровенно пялился.

— Вот это спорт, — сказал я вслух. — В России бабы в тренажёрный зал ходят, чтобы такие жопы накачать. Пашут с железом, приседают до потери пульса, жрут протеин ложками. А тут они просто бегают, и природа делает своё дело. Американская мечта, мать её. Или это ГМО? Или специальная диета из кукурузного сиропа и гормонов роста? В любом случае, я за. Всеми руками и членом.

Светофор загорелся зелёным, но я не торопился — сзади никто не сигналил. Я проводил блондинку взглядом, пока она не скрылась за поворотом, оставив после себя лишь воспоминание о колышущихся полушариях и лёгкий шлейф ванильного парфюма.

На следующем перекрёстке я увидел ещё одну бегунью — латиноамериканку с грудью, которая колыхалась, как два огромных колокола. При каждом шаге они подпрыгивали и, казалось, вот-вот вырвутся из спортивного топа, словно два пленника, мечтающих о побеге. Я вспомнил, что в Уоттсе такие формы были у тёти Клары, и она носила их с гордостью, не пряча в спортивные топы, а выставляя напоказ в декольте, от которого пастор Джонсон крестился и отводил глаза.

— Осторожно, сеньорита, — пробормотал я, провожая её взглядом. — Вы кого-нибудь травмируете. Или ослепите. Или спровоцируете дорожную аварию. Я, например, уже еле держу руль. И, кажется, у меня поднимается не только настроение, но и кое-что ещё. Придётся ехать на заправку с переключением передач в стиле «только левой рукой, правая занята».

Я мотнул головой, прогоняя наваждение, и всё-таки поехал дальше. Впереди маячила заправка «Шеврон», и мой внутренний голос (который звучал как смесь Виктора Цоя и тренера по боксу) напомнил: «Миша, соберись. Ты в Америке не для того, чтобы пялиться на задницы. Хотя… это приятный бонус».

Я усмехнулся и нажал на газ. «Хонда» чихнула, но послушно ускорилась.

Потом я увидел его. Или её. Или «их»? Чёрт ногу сломит в этих гендерных дебрях. В моей прошлой жизни, в России, таких называли просто «чудиками» и обходили стороной, а тут — целая наука с местоимениями и скандалами в твиттере.

На скамейке у парка, вальяжно раскинувшись, сидел человек в ярко-розовом парике, мини-юбке, едва прикрывающей стратегические места, в сетчатых чулках и с аккуратной бородкой а-ля Харрисон Форд в роли Индианы Джонса. Он пил какой-то разноцветный сок через трубочку из стакана с бумажным зонтиком и сосредоточенно красил ногти лаком в тон парику. Рядом лежала сумочка с надписью «Fabulous» и брелком в виде единорога.

Я сбросил скорость. «Хонда», кажется, тоже заинтересовалась — мотор чихнул особенно задумчиво.

— Вот это свобода, — сказал я вслух, останавливаясь на красный. — В России за такой образ можно получить по лицу в подворотне от первого же гопника. Или в лучшем случае стать звездой «Дома-2» и плакать в эфире, что тебя не понимают. А тут — сидит на виду у всех, и никто даже не оборачивается. Политкорректность, мать её. Скоро, блин, будет сто пятьдесят гендеров, и каждый будет требовать свою туалетную комнату, своего психотерапевта и личного местоимения. А я — чёрный русский боксёр с членом-оглоблей — где я буду срать? В отдельной кабинке для особо одарённых? Или мне выдадут пропуск в любую, потому что я «угнетённое меньшинство в квадрате»?

Я представил, как захожу в туалет, а там на двери табличка: «Только для чернокожих русских ветеранов с ПТСР и аномально большим пенисом». И внутри — очередь из одного меня. Зато с кондиционером.

Светофор загорелся зелёным. Я поехал дальше, бросив последний взгляд в зеркало заднего вида. Человек в розовом парике подмигнул мне и помахал рукой с накрашенными ногтями. Я помахал в ответ. Америка, чёрт возьми.

Заправка «Шеврон» на углу Вентура и Ван-Найс была типичной для этого пограничного района: четыре колонки, замызганный магазинчик с сигаретами и энергетиками, банкомат у входа, обклеенный объявлениями о продаже подержанных машин и уроках испанского. Пахло бензином, разогретым асфальтом и лёгким отчаянием.

У одной из колонок стоял здоровенный белый мужик в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и бейсболке с надписью «USA №1», под которой красовалось выцветшее пятно от пота. Он заправлял свой огромный пикап Ford F-350 — машину, которая, судя по размеру, потребляла бензин быстрее, чем её хозяин поглощал пиво и переваривал новости от Fox News. Пикап был чистым, блестящим, явно предметом гордости, а его кузов украшала наклейка: «Эту машину построили американские рабочие, а не какие-то там мексиканцы».

Рядом с ним, у другой колонки, маячил латинос в рабочей одежде — видимо, садовник или строитель. Он заливал бензин в старенькую Toyota Corolla, на заднем сиденье которой сидели двое детей в автокреслах. Дети махали руками и что-то кричали отцу по-испански, а он улыбался и отвечал им, не обращая внимания на косые взгляды реднека.

Я подъехал к свободной колонке, вставил пистолет в бак и пошёл в магазин — сначала снять наличные в банкомате, потом заплатить за бензин. Банкомат, как назло, завис на минуту, переваривая мою карту, словно раздумывая, выдавать ли деньги «этому парню». Наконец он выплюнул четыре двадцатки и чек с комиссией в два доллара. Капитализм, мать его.

В очереди у кассы стоял тот самый мужик с пикапом. Он уже купил пачку «Мальборо», банку дип-табака «Копенгаген» и литровую бутылку «Маунтин Дью» — классический набор для поддержания формы истинного американца. Увидев меня, он окинул взглядом мою старенькую «Хонду» (которая на фоне его монструозного пикапа выглядела как той-терьер рядом с ротвейлером), мою чёрную кожу, мою толстовку с капюшоном —