Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

Завалкаев ни голосом, ни мимикой не выдал своего удивления. Как будто знал обстоятельства происшествия. Или как будто его это не волновало вообще. Он продолжал смотреть на дежурного, у того в голове начал тикать хронометр. Приказы в армии принято выполнять быстро. Он схватил трубку телефона и распорядился доставить сержанта Луговича к дежурному.

Зрелище было, конечно, не самое красочное, когда перед полковником предстал небритый сержант без ремня и в солдатских ботинках без шнурков. Доложил о прибытии конвоир, которого Завалкаев сразу же отправил ждать за дверью, а сам стал разглядывать арестованного. Крепкий, невысокий, лет тридцати пяти, глаза умные, но без упрямства. Осанка не совсем армейская, не строевая. Было в этом человеке что-то от… Завалкаев не нашел сравнения и спросил:

— За что сидим, сержант?

Полковник знал, за что. Дежурный по части рассказал во всех подробностях об этом инциденте, видимо, заняв позицию некоторой части офицеров. Сержант дал по морде начальнику медсанбата за то, что тот склонял к сожительству медсестру и угрожал ей в случае отказа. Девушка была землячкой Луговича, которая полгода лечила партизан в одном из отрядов на территории Белоруссии, прежде чем ее эвакуировали на Большую землю. Пожаловаться, попросить помощи ей было больше не у кого, кроме как у своего земляка.

Сейчас Завалкаеву было важно, что ответит сержант. Этот человек одно время по молодости работал в цирке шапито: был гимнастом, борцом на арене. Потом попал в армию и служил зенитчиком. Когда в 1939-м немцы напали на Польшу и Красная армия заняла восточные территории, фактически поделив Польшу и присоединив часть ее территорий к Украине и Белоруссии, Лугович вместе с солдатами своей части сложил оружие и в качестве военнопленного два месяца сидел в лагере, проходя проверки.

Потом его выпустили. Ксаверий попал в милицию, стал участковым в родных местах, теперь уже ставших Советской Белоруссией. После начала войны отступал вместе с частями Красной армии на восток в составе сводного батальона милиции, который наравне с другими подразделениями воевал, сдерживая фашистов.

Слыл хорошим стрелком, мастером рукопашного боя. Несколько раз вызывался добровольцем отправиться в тыл врага за языком, для чего собирал по своему усмотрению группу добровольцев и почти всегда возвращался без потерь. Немного знал немецкий язык, естественно, владел польским, как родным.

Сейчас ответ Луговича незнакомому полковнику многое скажет о его характере, его особенностях и возможном поведении во время операции. Невыдержанность, склонность к нервным срывам дорого обходятся в боевой обстановке.

— Так за что сидим, сержант? — снова повторил свой вопрос Завалкаев, видя, что Лугович не спешит с ответом.

— По заявлению офицера, что я его ударил.

— А на самом деле?

— А на самом деле, — спокойно ответил сержант, — я просто применил силу, мешая офицеру изнасиловать медсестру из вольнонаемного состава.

— Так удар был нанесен или нет? — с интересом наблюдая за сержантом, спросил Завалкаев.

— Была применена физическая сила, товарищ полковник, — упрямо ответил сержант. — Остальное есть в данных допроса, который проводился по этому делу.

Говорил Лугович спокойно. Он явно представлял себе последствия, а учитывая, что он в прошлом был сержантом польской армии, то закончиться эта история могла не просто штрафной ротой, а реальным сроком в колонии, а то и расстрелом. И очень сомнительно, что этот спокойный и рассудительный человек, обладавший явно сильным характером, мог необдуманно поступить, пойти на поводу у эмоций, действовать сгоряча. Значит, обдуманно поступил, значит, другого способа не было в тот момент, значит, пожертвовал собой из-за девушки-землячки. Мужество, самоотверженность ради товарища?

— Скажите, сержант, — Завалкаев прищурился еще больше, — а вы бы ударили офицера в другой ситуации? Ну, например, если бы он обижал ребенка, воровал при вас тушенку со склада.

— Виноват, товарищ полковник. — Лугович с удивлением посмотрел на собеседника. — Вы за кого меня принимаете? Я применю силу, если посчитаю необратимыми последствия или явный вред для человека или для государства. Но это не значит, что я стану размахивать кулаками в любой ситуации.

«М-да, а этот человек совсем не дурак, — с удовольствием подумал Завалкаев. — Видно стремление и умение анализировать ситуацию. В этом бойце мудрости больше, чем на 35 лет. Не зря мне его предложили».

Егор Степанович подбирал людей для своей группы для конкретной операции, которую решил возглавить сам. Он понимал, что от него ждали слаженной системной работы подразделения. От него ждали умного и эффективного руководства целым направлением деятельности. Но в первый раз ему следовало сходить за линию фронта самому. Потом эти люди будут работать уже в других группах. Наверняка на роль командира группы годится и капитан Воронин. Придется подыскивать и других, потому что неизбежно придется готовить сразу несколько операций по ту и по эту сторону линии фронта, руководить ими, держать руку на пульсе.

Закончилась Сталинградская битва, идут бои на Кубани, за Новороссийск. Назревает что-то серьезное и на западном направлении, потому что немцы пачками забрасывают агентуру в тылы Юго-Западного, Воронежского, Центрального, Брянского фронтов. И надо понять, на какое направление нацелена та школа в Польше. На прифронтовую зону или на глубокий тыл?

— Вы мне нужны, Лугович, — прямо заявил полковник. — Я собираю группу для выполнения важного и опасного задания в немецком тылу. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы согласились на это из-за того, чтобы уладить свой конфликт.

— А я готов и в штрафной роте повоевать, — серьезно ответил сержант. — Когда совесть чиста, то и живется, и воюется легко.

Завалкаев не стал ему рассказывать, что решение уже принято и по поводу того начальника медсанбата, которого переводят на другой фронт, и по поводу пострадавшей медсестры, которую переведут в подмосковный госпиталь. Ему важно было желание Луговича сражаться, рисковать жизнью, в полной мере использовать свои таланты для защиты Родины.

* * *

То, что гауптман Хайнрих Штульман, находившийся в приемно-пересыльном лагере для военнопленных № 27, не тот, за кого себя выдает, оперативники догадались не сразу. Первым уличил немецкого офицера во вранье старший лейтенант Михаил Ордынцев. Он заподозрил военнопленного в том, что тот понимает русский язык. Вторым шагом к усилению подозрений стали показания самого Штульмана. Он не знал всех командиров и офицеров штаба своего полка. По своей инициативе Ордынцев составил запрос и убедил руководство переслать его в другие лагеря, в которых могли содержаться офицеры полка, в котором воевал Штульман. Более того, в полку не знали гауптмана Штульмана, а документы пленного, как следовало из обстоятельств его сдачи, погибли вместе с обмундированием.

Тогда и родилось предположение, что Хайнрих Штульман не офицер вермахта, а диверсант, выдававший себя за офицера вермахта. То ли ему не повезло и он