Выбор чести - Даниил Сергеевич Калинин

Время бежало незаметно, а уходить из гостеприимного бистро не хотелось. Война, гибель товарищей, ранения, госпитали, конфликт с мафией – всё это наконец меня отпустило, осталось позади. Я наслаждался выступлениями уличных артистов, красками закатного солнца и танцем огня восточных красавиц, исполненным во тьме наступающего вечера. И насколько же мне было тепло и уютно, каким ласкающим и мягким был воздух, как ароматно пахло на этой площади…

Мы повенчались с Дунишей в Париже, в кафедральном соборе Александра Невского. Собор, построенный ещё при царях на пожертвования русских людей и императорской фамилии, был словно частицей ещё той, дореволюционной России. Значительное число русских прихожан, проживающих в Париже, только усиливало это чувство, а внешний вид храма напомнил мне резной терем из детских сказок.

Надо сказать, что после войны и службы с наваррскими рекетами я поменял своё отношение к религии, к Церкви. Наваррцы заставляли уважать свою веру поступками, и я счёл, что католическую Церковь по праву можно назвать всеобъемлющей, «ведущей». Но, как оказалось, с выводами я поспешил.

Как описать то духовное состояние, что я ощутил во время службы? Как описать то, что через слова молитв на церковнославянском со мной будто заговорили далёкие предки, словно ожили герои Невской битвы и чудского побоища? Казалось, что с церковными штандартами, стоявшими в храме, ещё русские богатыри шли в битву отстоять свою веру, свободу и землю…

Я молился Господу, Богородице, всем святым, которых знал, – и это был не призыв о спасении на смертном поле, это было общение! Да, ответных слов я на свои мольбы не услышал, но я чувствовал, что мои слова слышат, я ощущал присутствие тех, кому молился, тех, кто взирал на меня со Святых Образов… Впервые я осознал термин Благодать.

Дунишу крестили, крёстных удалось найти среди русских прихожан. Этих же славных людей чуть позже мы пригласили на венчание.

День венчания был особенным. Мама, крёстная и Дуниша втайне выбирали платье, а ночь перед бракосочетанием я жил в другом отеле. Впервые в жизни я причастился, познав таинство единения с Господом, великое Церковное таинство… Правда, ему предшествовало нелёгкое испытание – исповедь, на которой мне пришлось поведать все свои грехи. А там были не только убийства на войне: я был причиной гибели Рауля и бандитов Жерома. Пускай дроздовцы убеждали меня в правильности содеянного, в душе я считал себя виновным в гибели хоть и нехороших, но людей. Слава богу, батюшка не стал накладывать на меня строгой епитимьи и допустил и к венчанию, а по такому случаю и к причастию.

Комичной получилась ситуация с Дунишей: переводить через меня грехи на русский (и читать потом с листочка) она категорически отказалась, так что нам пришлось искать православного священника, владеющего испанским. (Во время крещения я переводил ей.)

…Но вот наконец само таинство венчания, состоящее из двух чинов: чина обручения и чина венчания. Всё происходящее помню урывками; несмотря на то, что я очень старался вникнуть в смысл читаемой службы, получалось не очень. Зато было чувство трогательного волнения от обретаемой нами с женой благодати и духовного родства, восторг от создания уже полноценной, окончательной семьи. Торжественность момента, случающегося единственный раз в жизни.

Я запомнил нежные прикосновения маленькой и тёплой ручки любимой, запомнил вкус церковного вина из той чаши, которую дают испить молодым. Я не знаю, был ли это просто кагор или вино каким-то образом ещё освящалось – ведь, освящённое, оно меняет свой вкус. То, что пили мы, было неповторимо сладким и ароматным – подобного я никогда раньше (и позже) не пробовал.

Никогда мне не забыть глаза моей маленькой супруги – во время венчания они стали просто огромными и невероятно восторженными, как будто свершилось нечто совершенно невероятное! Впрочем, ведь так оно и было.

Да, мы стали мужем и женой и перед людьми, и перед Богом. Теперь уже окончательно. Дунише довольно быстро выдали нансеновский паспорт, где отныне значилась моя фамилия, и каждый раз, когда я об этом думал, то счастливо улыбался.

Чем ещё запомнилась столица? Неповторимой красотой Парижской оперы и глубиной исполнения её артистов. Выбирали мы между «Кармен» и «Севильским цирюльником». Я был убеждён, что моя испанка захочет увидеть постановку, напоминающую ей о родном доме, однако Дуниша поддержала моё желание лицезреть что-то более жизнеутверждающее и весёлое. И «цирюльник» нас нисколько не разочаровал, искромётный юмор вкупе с интересным сюжетом были прекрасным дополнением к сильнейшим голосам певцов.

Конечно, мы были и на Эйфелевой башне – как и все, приезжающие в Париж впервые. Вид с неё открывается потрясающий, и место это особенное, однако эмоции от посещения «визитной карточки» города смазало огромное количество посетителей. Для полноты ощущений не хватало хотя бы видимости романтического уединения.

А больше всего в Париже мне понравились, странно, прогулки по многочисленным и неизвестным улочкам в старых районах, названия которых я не запоминал. Узенькие, выложенные брусчаткой, сплошь окружённые зданиями старинной постройки, они произвели на меня большее впечатление своим домашним уютом, чем всё великолепие дворцов. Редкие скульптуры или украшения из цветов смотрелись здесь более органично, чем их бесчисленное множество рядом с Лувром.

Неспешно гуляя с Дунишей по неизвестным маршрутам, мы выходили порой к набережной Сены или к многочисленным паркам города, с удовольствием съедая по мороженому или заказывая пару круассанов в бистро. И лирика прогулок по вечернему городу так сильно запала мне в душу, что старинные улочки Парижа снились мне много после…

Жизнь в столице не могла быть слишком долгой, высокие цены и праздность нашего существования очень больно били по карману. Жильё на ту сумму, что у нас имелась, приобрести возможным не представлялось. Так что мы приступили к поискам нового дома.

В конечном итоге мой выбор остановился на Пуатье. Дуниша хотела поселиться поближе к границе с Испанией (точнее, с Бискайей), а мама предлагала какой-нибудь маленький городок или даже деревню, где цены на всё были в разы меньше. Однако вся их аргументация была сломлена тем, что я сделал выбор со своей будущей профессией.

Я прекрасно осознавал, что мой потолок не ограничивается местом официанта или грузчика, а карьера профессионального боксёра была мне заказана после Марселя. В боях на тотализаторе всегда замешана местная мафия, а учитывая немногочисленность боксёров от сават или шоссона и тесное общение мира бандитов, меня могли легко узнать. В таком случае месть головорезов Карбона была бы неминуемой.

Но также я понимал, что без достойного образования не смогу получить хорошей профессии. Крайне важным был и сам