Удар - Dee Wild

Марк тихо произнёс, вторя своему голосу из колонок:

— Кому же понравится, если его посадят на поводок?

Ага, значит, это запись. Одна из его старых подружек?.. Девушка усмехнулась:

— Да уж. Вы, мужчины, чересчур свободолюбивые, вам на месте не сидится. — Она сделала паузу, в голосе зазвучало сожаление: — А ведь всё могло быть совсем иначе… Кстати, вот и… Мария из своей комнаты спустилась… Мэри, хочешь поговорить с папой? Иди сюда скорее…

Откуда-то сбоку появилась девчушка лет четырёх, нехотя взгромоздилась девушке на колени и принялась хмуро теребить косичку. Марк протянул руку к экрану и коснулся изображения, а его голос в колонках с наигранным весельем воскликнул:

— Здравствуй, дочь! Как ты поживаешь? Хорошо себя ведёшь, не расстраиваешь маму?

Девушка гладила малышку по волосам, робко улыбаясь. Мэри очень серьезными карими глазами взглянула с той стороны прямо сквозь экран и сказала:

— Дядя, я вас совсем не знаю… У меня уже есть папа, зачем же мне второй? И вообще, мама, ты ведь мне запрещаешь разговаривать с незнакомыми людьми!

Женщина прижала её голову к себе:

— Ну зачем ты так, Мэри…

Девочка вырвалась и убежала куда-то за границу видимости. Марк шумно вздохнул.

— Прости, Марк… Тебя слишком долго не было рядом, она успела вырасти… Без тебя…

Почувствовав моё присутствие, мой сводный брат обернулся. Увидел меня, выключил экран и понурился, глядя в пол. Отвечая на мой немой вопрос, сдавленно произнёс:

— Это единственный разговор с ними, который у меня сохранился. Пересматриваю иногда.

Я оторвалась от дверного косяка, закрыла за собой дверь, бесшумно прошла в комнату и присела на кровать рядом.

— Как много, оказывается, я о тебе не знаю, Марк, — тихо произнесла я. — Почему ты скрывал, что у тебя есть дочка?

— Я плохой отец. Вернее, даже не отец вовсе, а так… — Он горько усмехнулся. — Что бы ты обо мне подумала, если бы узнала, что от мимолётной связи у меня появилась дочь, а я вместо того, чтобы принять ответственность за семью, улетел в дальние края? Нет, я, конечно, поначалу посылал им деньги, но она вскоре отказалась от передач – у неё появилась своя полноценная семья… Я опоздал. Теперь у меня осталось только вот это. — Он мотнул головой в сторону чёрного экрана.

— Но они же счастливы, — осторожно попыталась я утешить его. — Разве это не главное? Неужто ты ни капельки не рад за них? Сам же посуди. Даже перелётные птицы улетают и возвращаются в одно и то же место. А мы? Какая тут семья, если постоянно мотаешься по всей Галактике? Да и к тому же, если подумать, у тебя тоже есть семья – это мы.

Я мягко коснулась его щеки, а он поднял на меня глаза – влажные, беззащитные, в которых плавилась вся его броня, вся привычная ирония. В этих карих глубинах я увидела мальчишку, который сам потерялся в этом мире и теперь боялся даже дышать, чтобы не расплакаться.

Сердце сжалось так, будто в него вцепилась ледяная рука. Я никогда не видела его таким – раздавленным, несчастным, обнажённым. И я обняла его, втянула в себя запах его кожи, волос и чего-то неуловимо мужского, прижавшись виском к его небритой щеке. Колючая щетина царапала кожу, и это было единственным, что казалось реальным в твёрдым в этом шатком мире.

— Ты не один, — прошептала я. — Слышишь? У тебя есть мы. У тебя есть я.

Он не выдержал. Глухой, сдавленный всхлип вырвался из его груди, и всё его тело содрогнулось в моих объятиях. Страшно и непривычно было видеть его таким. Страшно было от видений, наваждения из каюты Мэттлока, от чёрной сферы, пожирающей миры, которая теперь жила и во мне. Все эти страхи умножал синдром отмены – организм выводил «Персистенс», который, словно миксер, в очередной раз беспощадно перемолол мой гормональный фон в кипящую кашу.

И в сердце этого хаоса, этого урагана из страха, ломки, боли и леденящей пустоты, родилось не желание, а потребность. Животная, первобытная, огненная. Потребность почувствовать себя в безопасности. Не в крепости, не за баррикадой, а в живом тепле.

Хотелось схватить Марка, вцепиться в него и утащить с собой куда-то глубоко-глубоко, в пещеру, под землю, в самое нутро корабля, куда никогда не доберутся ледяные ветра вселенских угроз, призраки прошлого и адская ломка. Хотелось не просто чувствовать его кожу – хотелось впитать его дыхание, его жизнь, стук его сердца, чтобы они заглушили стук моего собственного, бешеного и испуганного. Не думать. Не анализировать. Просто быть. Исчезнуть в другом человеке.

Все барьеры, все годы осторожных «брата и сестры», все негласные договорённости рухнули в одно мгновение, сметённые волной отчаяния.

Я взяла его лицо в ладони – сильные, резкие черты, теперь такие мягкие и покорные. Кончиком пальца я поймала обжигающую слезу, скатившуюся по его щеке. И я прикоснулась губами к его губам. Нежно, почти робко, как будто боялась разбить стеклянную фигурку, в которую он вдруг превратился.

Что-то вспыхнуло между нами в эту секунду – щёлкнуло невидимой искрой, электрическим разрядом, прожигающим пространство между нами. И он ответил. Не сразу, не робко. Он ответил с внезапной, отчаянной жадностью, как человек, нашедший в пустыне вожделенный источник. Его руки – большие, сильные – сгребли меня за талию, прижали к себе так плотно, что рёбра заныли, а дыхание перехватило. В этом объятии не было ничего братского. В нём была вся накопленная годами тоска, вся невысказанная нежность и яростная потребность в спасении.

«Дура, ты совершаешь ошибку!» — отчаянно забилось где-то на самом дне сознания, будто последний свет рассудка.

Но мне было уже всё равно – рассудок утонул в этом шторме. Мне и родному мне человеку было плохо, больно и одиноко. А ближе, чем Марк, у меня во всей вселенной никого не было. И в этой темноте мы искали спасения не в словах, а в молчаливом, грешном и единственно возможном прикосновении…

* * *

… Разгорячённые и обессилевшие, мы лежали на кровати. Он смотрел в потолок с отрешённостью человека, пережившего землетрясение. Я, устроившись головой у него на груди и перекинув через него мехапротез руки, наблюдала сквозь окно, как первые лучи солнца золотят заснеженные вершины, и размышляла о том, что теперь будет.