Кроличья нора - Дмитрий Ромов

— Всё… всё… — прошептал я. — Чуть-чуть ещё… Вот так…

Она несколько раз сглотнула, провела языком по пересохшим губам, открыла рот… но сказать ничего не смогла.

— Знаю, знаю, — кивнул я и провёл кончиками пальцев по её щеке. — Не говори. Сейчас найдём воду. Сейчас мы всё устроим.

Я начал растирать её руки и ноги. Посадил её, привалив спиной к борту. Она молчала, смотрела и плакала.

— Пошевели пальцами.

Заледеневшие, окоченевшие руки шевельнулись.

— Вот так… Хорошо. Ты молодец. Просто молодчина…

Она едва заметно покачала головой, и в тот же миг грохнул выстрел, и по металлическому борту «буханки» хлёстко щёлкнула пуля. Я резко толкнул Настю на пол и упал сам, потянулся за своей пушкой, но не успел.

Пятак с пистолетом в руке появился в проёме задних дверей.

— Суки! — просипел он, наводя пушку на Настю.

Он уже был мёртвым, но ещё хватался за жизнь. Или пытался прихватить с собой побольше людей. Одна из дверей была прикрыта, и я с силой долбанул по ней подошвой. Дверка отскочила, припечатываясь к Пятаку. Я вскочил, подхватывая свой «Глок», и без раздумий нажал на спуск.

Один, другой, третий! Голова его брызнула осколками, как спелый арбуз. С Пятаком было покончено. Я обернулся. Настя сидела обняв колени и с ужасом смотрела на меня.

Я подошёл и молча опустился рядом. Она закрыла глаза. Снаружи послышался шум моторов, захлопали двери, донеслись голоса. А мы сидели, касаясь друг друга плечами, и молчали. Просто сидели и молчали…

24. Кроличья нора

В больницу Настю не повезли. Чердынцев пригнал скорую помощь и её проверили на месте. Всё оказалось в порядке, кроме того, что она была тихой и молчаливой. Мою рану осмотрели, обработали и назначили шесть уколов в плечо.

Я с облегчением вздохнул. Когда-то в детстве мне пришлось выдержать сорок в живот. Вот это была песня. Просто пипец. Ощущения никогда не забуду. А тут — чепуха. Правда рука страшно разболелась и мне кольнули сильный вроде бы обезбол.

Настя жалась ко мне, не отходила. Как щенок, оказавшийся в большом, неизвестном и многолюдном месте. Я хотел сам сесть за руль, но Чердынцев упёрся и решил дать человека, но я попросил Коляна через Кукушу.

— Я так понимаю, — сказал Кукуша, стараясь скрыть волнение, — тебе не до телефонных разговоров было. Я так-то раз пятьсот тебе позвонил.

— Ага, извини, дядя Слава, — усмехнулся я. — Тут дела как-то лихо закрутились, некогда даже и позвонить было.

— Живой?

— Есть немножко. Собака правда укусила.

— Сильно?

— Чуть-чуть, — усмехнулся я.

— А Настя как?

— Вроде тоже ничего.

Только вот «ничего», как я помнил с самого детства, всегда считалось пустым местом.

— Я думала, — прошептала Настя мне на ухо, когда мы ехали домой, — что уже всё. Конец.

Она положила голову мне на плечо и больше ничего не сказала. А я… А я погладил её по волосам и проглотил язык. Что было говорить? Что это я виноват? А хрен ли говорить-то? Ещё и голову пеплом посыпать можно и по щекам себя отшлёпать, а-та-та. Что только от этого изменится? Что толку?

Алису подстрелили, Настю чуть не убили. Давайте подождём, кого ещё украдут, взорвут, застрелят? Альфу? Маму? Кукушу? Бывают ведь люди, которых сколько ни учи, они всегда остаются дураками. Всегда…

ХХХ

Когда мы поднялись к Насте домой, Чердынцев был уже там. Он всё объяснил, всё грамотно растолковал, развёл по-умному и красиво. Дело будет засекречено. Но для вас так даже лучше. Вещдоки бы у вас забрали на долгое время, а так мы вам их сразу и отдаём. Вот ваши денежки, получите и распишитесь, пожалуйста. Преступники убили себя сами, это уголовники-рецидивисты. Передрались, перестрелялись. Насте досталось в психологическом плане, но всё обошлось. Скажите спасибо Сергею, он сыграл ключевую роль в поиске и обезвреживании. Нет, что вы, сам он не стрелял, но очень сильно рисковал и всё такое прочее.

Родители сразу бросились к Насте. Сразу и слёзы, и смех, и радость, и горе перемешались, переплелись и всё стало как в жизни, когда хрен поймёшь, как отделить одно от другого.

В общем, родители сначала чуть не сошли с ума от горя, а потом от радости. Пока всё это било из них фонтанами, мы с Чердынцевым потихоньку ретировались. Зашли ко мне, и я забабахал крепкий-крепкий кофе. И налил по чарке коньяку маминого. Отходняк был жёсткий. Меня колотило, сил не было, в холод бросало. Короче, надо было немного поправиться. Я, раз пошла такая пьянка, я ещё и плитку трофейного дубайского шоколада открыл. И мы, как два извращенца пили кофе с шоколадом по цене практически красной икры. И заливали коньячком.

— Беспокоит меня Варвара, — сказал я.

— Чего?

— Да вот какое дело, Александр Николаевич.

Я рассказал вкратце эпопею.

— Мне для Садыка отдельный доклад составить или вы ему расскажете сами?

— Хочешь его ввести в курс? — нахмурился он

— Конечно. Он же узнает рано или поздно и меня потом пожурит очень сильно, если выяснится, что я не рассказал вовремя. И так он на меня в последнее время бочку катит. Ваша работа?

— Нет, не моя. Тогда сам ему расскажи, не через меня. Я могу сказать, что хочешь встретиться и завтра или когда там всё ему растолкуешь.

— Естественно, я расскажу про Дубай, то что сейчас там произошло. Албанец этот ваш или чей человечек?

— Не знаю, — помотал головой Чердынцев. — Я про него ничего не слышал.

— А про Варвару я нарисую картину по намёкам, которые как бы от Давида получил. То что мы помогали ей купить долю мы, естественно, не скажем. Это и не в ваших интересах, если я хоть что-то понимаю в этой жизни.

— Раздражает, — хмыкнул он, — когда люди начинают разжёвывать очевидные вещи.

— Согласен, — кивнул я. — Ну просто, чтобы недопонимания не было. А вот что сказать про Гагарина, надо подумать.

— А что про него? — нахмурился Чердынцев. — Тут всё чисто, мне кажется. Тот же вопрос что и по Варваре, но с другой стороны.

— Не хотелось бы, — криво усмехнулся я, — чтобы Садык