Кроличья нора - Дмитрий Ромов

class="p1">Кукуша привёз меня к назначенному времени. Фуршета и разбивания шампанского о борт не было, но все присутствующие казались очень довольными — и слесаря, и Матвеич, и ковбой Мальборо, вернее Харли Дэвидсон.

Наполированный лак горел, сиял хром, а колёса поражали глубоким и жирным чёрным цветом.

— Ну, что? — подмигнул Харли. — Узнаёшь?

— Тачило — огонь!

— Ещё бы. Погнали! Сейчас будешь всех катать по очереди.

Я уселся на жёсткое и упругое сиденье, обтянутое добротной кожей. Повернул ключ и… машина вздрогнула, зарычала.

— Ты слышишь этот звук? — прикрыл глаза, севший рядом со мной Харли. — Послушай-послушай.

Глубокий, низкий, благородный, тревожный…

Я сдвинул хромированную т-образную ручку автомата и придавил педаль. Моща пошла, попёрла, наполняя энергией и меня самого, отзываясь в моей груди, будто в этот момент я неожиданно стал частью машины.

— Чувствуешь? — улыбнулся ковбой, и я понял, что он с этим делом знаком.

— Вот что делает твою жизнь полной, правда? — усмехнулся я. — Позволяет жать на полную катушку, да?

— Возможно, — подмигнул он. — Расскажешь мне через недельку-другую.

Возможно. Всё возможно.

* * *

Домой я ехал опасно, дерзко и, временами агрессивно. Летел, мчал, нёсся. Пытался словить кайф. Очень хотелось. Чтобы прям башку сорвало, чтобы огонь в груди и глаза, как прожектора в мультике про Колобков.

Но грудь была заложена, будто забита мокрым, тяжёлым и липким снегом, способным погасить любое пламя метущейся души.

Thank you baby , thank you baby , thank you baby , thank you baby … красиво нагоняла тоску из радиоприёмника певица с низким печальным голосом.

— Насть, — позвонил я. — Погнали, я тебя на сивке-бурке прокачу. У него грива из огня, а копыта высекают серебряные искры.

— Сегодня обязательно прокатимся, — пообещала она, — чуть позже, ладно? Ты когда вернёшься? Я зайти к тебе хотела.

— Заходи, через десять минут буду.

Действительно, я вернулся через десять минут. Успел чайник включить и финики открыть, когдда зазвенел звонок в прихожей.

— Ох, ты… — удивлённо распахнул я глаза.

— Не нравится? — как бы испуганно спросила Настя.

Лукавая. Знала, что не может не понравится, видела. На ней было роскошное красное платье. Элегантное, строгое и вызывающее. Она накрасилась, причёску сделала и превратилась в кого-то другого. В другую Настю. Как шаман превращается в духа, надевая маску, так и она стала вдруг зрелой и опытной, искушённой Анастасией, чуть-чуть похожей на ламию, от чар которой спасения нет. От чар которой полный абзац…

Глаза были влажными. И губы. Изгиб шеи превращал её в волшебную лебедицу, а вид стройных ног, затянутых в капрон мог, кажется, справиться и с тяжёлым снегом в моей груди. А ещё были туфли на каблуке. И грудь, и талия, и голые руки, и…

Я покачал головой и прикрыл глаза рукой.

— Боюсь ослепнуть… Бестолковый, хотел угощать тебя финиками, а тебя нужно нектаром потчевать.

— Что? — засмеялась она. — Маме, кстати, финики очень понравились. Спасибо передавала. Сегодня же дискотэка в школе, ты забыл?

— А я думал, мы не идём.

— Идём, — сказала Настя. — Обязательно идём. Ещё как идём.

— Ты будешь там выступать? — спросил я, кивнув на гитару, которую она держала в руках.

— Буду, — улыбнулась она. — Но не там. Я здесь буду выступать. Я же не просто так дома сидела всю неделю. Готовила номер художественной самодеятельности.

— Какая-то у тебя улыбка неуверенная, — прищурился я.

— Просто я знаю, что ты думаешь… — пожала она острыми плечиками.

— Надо же… Тогда лучше не говори. Чай? Пельмени? Коньяк?

Мы с Чердынцевым распечатали «Арарат» из маминых запасов.

— Давай коньяк, — сказала она и засмеялась. — Сойдёт в отсутствии нектара. Для храбрости.

Мы выпили по капочке.

— Ладно, садись на диван, — махнула рукой Настя. — Слушай и не говори, что не слышал.

Она подтянула платье, оголив бёдра так, чтобы мне было удобнее их пожирать глазами. Села на диван и коснулась струн.

— Никто и никогда. Исполняется впервые. Правда, я та ещё певица.

Пошло вступление… А потом она запела. Тихо, вроде и с улыбкой, вроде и без грусти и печали, да только почему-то в груди сделалось сладко и больно. Голос звучал немного сипло, грубовато и одновременно нежно.

Я решила зайти к тебе как-то на днях,

Мы не виделись тысячу лет,

Но я знаю, остался в душе у меня

твой далекий и ласковый свет.

Ведь никто никогда, ведь никто никогда,

Не любил тебя так, как я,

Не любил тебя так, как я…

Дверь открылась и я не узнала тебя,

ты стал взрослый, совсем не такой.

Я застыла на месте, свой шарф теребя,

и подумала с прежней тоской.

Что никто никогда, что никто никогда,

Не любил тебя так, как я,

не любил тебя так, как я…

— Знаешь, что такое кроличья нора? — спросила Настя сразу, как закончила петь.

Не было ни паузы, ни какой-нибудь там звенящей или даже пронзительной тишины, попытки прочувствовать или что-то ещё в этом роде.

— Ну, так… — кивнул я, подумав, что всё, что со мной случилось в последние несколько месяцев можно было бы назвать попаданием в эту самую кроличью нору.

— А я знаю, — улыбнулась Настя. — И не из книжки про Алису. Не понимаю, где именно и когда я в неё угодила, но очутилась вдруг совсем в другом мире, не в том, где жила раньше. Здесь всё стало другим, ярким, настоящим. Но это ещё ерунда по сравнению с тем, что ты в этой параллельной или перпендикулярной вариации моего прежнего мира, оказался и Тимуром из советской книжки, и Ральфом из «Повелителя мух», и немножко Тео из «Щегла»…

— Да?.. — нахмурился я, не понимая, о чём она говорит.

— Я знаю, о чём ты думаешь всю последнюю неделю. Ты думаешь, что меня схватили из-за тебя, да? Что пока ты рядом, мне всегда будет грозить беда. Правильно? Это не даёт тебе покоя?

— Настя… — сказал я

— Это. Я знаю. Ты видел, как я испугалась. Ты знал, что всё могло закончиться плохо?

Я промолчал.

— Думаешь, будет лучше, если я уеду в Москву и вообще буду держаться от тебя подальше?

Она не ждала ответа. Отложила гитару и поднялась с дивана. Встала передо мной и