Как мы нагибали галактику - Бандильерос

было. И это сделали даже не мы, архонты, а феррумы. Величайший архонт пал смешно и нелепо, вся его психосила ему не помогла, душа его исчезла. Его судьба стала уроком для многих из нас — но лишь единицы сумели им воспользоваться — а полностью понять смог лишь я один. Остальные тоже были совращены своим совершенством, оно совращает больше, чем любой хаос. Это слабость, дефект, который нужно преодолеть, чтобы превзойти границы и вырваться из этой маленькой золотой клетки собственной идеальности. И стать чем-то ещё большим. Стать человеком. Слабым и неидеальным.

— Ты считаешь, что неидеальные люди выше совершенных созданий? — удивился Император.

— Считаю. Из пяти сотен архонтов выжил лишь я один — остальные за тысячу лет, даже будучи совершенно бессмертными вечными — все умерли. Все. Я от них отличался с самого рождения — они говорили, что мы выше людей, но это не так. Мы опаснее в бою, но не выше их, нас не создала эволюция, мы творения людей. И я слышал теории, что и ты — творение человеческое. Парадокс в том, что лишь тот, кто смотрит на людей сверху-вниз, как на что-то мелкое и слабое — ниже людей. Я же отрёкся от этого и смотрел на всех как на равных — и на людей, и даже на ксеносов — хотя эльдар это всегда бесило. Совершенен только инструмент, а человек… человек несовершенен и поэтому он создаёт инструменты — такие, как архонты.

— Разве не ты мне только что сказал, что нельзя относиться к людям как к инструментам?

— Сказал. Но архонты — не люди — лишь немногие из нас смогли стать людьми. А выжить — и вовсе один я. Совершенен бывает инструмент, а человек — несовершенное существо, признающее это и поэтому создающее себе совершенные инструменты.

— И поэтому ты выжил?

— Именно. Я сильнее людей — но не лучше. Я умнее людей — но не лучше. Я бессмертнее людей — но не лучше. Я архонт — инструмент, созданный человеком — но лишь я из всех сумел стать одним из них, познав прелести человеческого общества.

— Примархи тоже люди, — вздохнул он, — я презирал их природу, создал сосуды и поместил в них души — но… если они инструменты — то я тоже инструмент, недостойный быть человеком. Созданный таким, какой я есть.

— Я рад, что ты это понял, император, — улыбнулся я, — не всё потеряно. Когда-то мы сами создали себе марионеток — феррумов, и жестоко поплатились за то, что видели в них лишь безмозглые инструменты.

— Ну это совсем другое.

— Нет, это тоже самое, — покачал я головой, — феррум сильнее человека, который его создал. Феррум тяжелее, технические возможности поражают воображение. Интеллект острее, сила выше, живучесть, всё лучше. Невооружённый феррум может победить целую армию человеческих воинов, не вооружённых другими инструментами. Значит ли это, что он — совершенное существо, а его создатель нет? И кто тогда кукла, а кто кукловод?

— Интересная точка зрения.

— Мастер и инструмент — это лишь симбиоз двух сущностей, — покачал я головой, — инструмент не делает ничего сам — он даже не появляется сам по себе. Мастер думает, что инструмент существует для него — а сторонний наблюдатель увидит лишь как две сущности вступают во взаимодействие для создания чего-либо. И мастер вынужден делать так, как надо, так, как задаёт сама природа инструмента. Слабый разум делит всех на инструменты и нет, человек же… Всё сущее есть сущности, с которыми мы взаимодействуем — для получения какого-то результата. Самое главное что мы тоже такие, поэтому я был создан людьми — как их инструмент — а сейчас я создаю сверхлюдей из своих подчинённых — и в чём тогда между нами разница?

— Ни в чём, — вздохнул император, — все мы инструменты. Божественность такая же.

— Божественность, — фыркнул я, — что это за божественность такая, что её можно уничтожить псайкерством, ноктилитом или силой пустого? Пока что чем больше я сталкиваюсь с теми, кто считает себя, тебя, и хаоситов богами — тем больше становлюсь атеистом. Пока что я видел и вижу лишь существ — людей, ксеносов, порождений варпа, наделённых психической силой, но все они подчинены единым законам. Суть божественности на мой взгляд — в неподчинении законам.

— В том, чтобы преступать законы мироздания?

— Вообще их игнорировать. Пока же — и ты и я, и простой смертный, и так называемые «боги» — все вынуждены играть по правилам мироздания. А значит, мы не боги — более того, и не сильно выше людей, как показал твой опыт.

— Мой опыт?

— Я не вижу перед собой ничего божественного, я вижу человека. И как и всем людям — тебе свойственны слабости человеческие — ошибки, гордыня, сломанные планы, разбитые надежды, даже твоё нынешнее состояние лишь подчёркивает, что ты человек. В один момент возомнивший себя великим и поплатившийся за это — высоко взлетел и столь же больно упал вниз. На этот золотой трон.

— Да, — он нахмурился, — это моя вина, что всё так вышло. Я думал, что я стал Архитектором человечества — великим кормчим, достойным править всеми и всем сущим. Но теперь я десять тысячелетий не мог управлять ничем и никем, расплачиваясь за свою гордыню. Не удивлён, что мои сыновья восстали против меня.

— Вот-вот. Я о том же, — кивнул я, — с ними ещё нужно будет договориться, несмотря на то, что некоторые остались лояльны. Потому что на кой хрен вообще нужно это всё? Вот ты можешь сказать, на кой?

— Что на кой?

— На кой хрен столько трудился, пыхтел, создавал примархов, всё вот это вот?

— Только ради человечества.

— А ради чего? Чтобы сделать человечество своим, и возглавляя его как «бог», стать сильнее?

— Нет, — нахмурился он, — не ради себя. Мне не нужна власть и сила, мне нужно лишь чтобы человечество выжило.

— Тогда у меня хреновые новости, император. Кстати, а имя то у тебя есть?

— Конечно есть, и много имён, — хмыкнул он, — какое тебе по душе?

— Которое тебе дали родители. Имя у человека одно, а всё остальное — прозвища. Порой путаемые с именами.

Он поморщился.

— Я… давно его не называл.

— Это у абстрактного бога нет имён — у человека оно есть всегда.

— Атон.

— Египетское?

— Хеттское.

— Ладно, я не знаток истории. Хорошо, будем работать с тем, что есть. И не обижайся, но богом-императором я тебя звать не буду — ты не бог, ну а император — это титул, а не имя.

— Хорошо, почему нет, — пожал он плечами, — А как там с Робаутом?