Херонейский Лев - Titus

Александр вновь промолчал, хотя в этом пункте он был в корне не согласен с Гефестионом. Он слишком хорошо научился различать людей, а потому знал: его истинные враги сейчас стоят у него за спиной и целятся взглядами прямо в лопатки. Стоящие же внизу на равнине афиняне, фиванцы и коринфяне были вовсе не врагами. Они являлись всего лишь временными оппонентами, прерывать чью жизнь у него, по правде говоря, не было большого желания.

Их молчаливое созерцание чужого войска вскоре прервал зычный гул голосов. Александр обернулся и увидел, как к ним размашистым шагом приближаются друзья. Впереди двигался рослый и рассудительный Птолемей, а за ним — хмурый Филота, вечно недовольный Пердикка, молчаливые крепыши Лисимах и Селевк, гибкий Неарх, статный Леоннат и братья-лесбосцы Лаомедон и Эригий. Парни обступили Александра плотным кольцом, загородив его от косых взглядов клики Аттала, и принялись по-свойски хлопать по плечам и льняному панцирю.

— Ну что, наш великий стратег, хорошо ли выспался перед тем, как раскатать этих южных чистоплюев? — задорно хохотнул Птолемей, подталкивая Александра локтем.

Александр широко улыбнулся. При виде этой оголтелой своры его внутреннее пламя вспыхнуло с невероятной силой. Ему в одночасье надоело стоять на месте. Молодое тело жаждало движения, вызова, лихого галопа — того, ради чего рождается любой мужчина.

— Выспался-то хорошо, — ухмыльнулся Александр, оглядывая друзей. — А вот вы, бездельники и пьяницы? Смотрите не подведите своего гиппарха! Всё проверили: обувь, щиты, доспехи, оружие? Мамки вам их в бой не понесут, всё сами. Кони ваши как? Готовы?

— Всё готово, Александр, — буркнул Пердикка, поправляя ремень портупеи. — Я лично проверил каждого из этих оболтусов, пока они готовились. За всеми приглядел, кроме Филоты, конечно. Наша гордая птица, как обычно, до последнего сидела в своём шатре. Что ты там вообще делал, Филота? Стихи Феагену Фиванскому писал?

Филота высокомерно вскинул подбородок и тонко улыбнулся:

— В отличие от некоторых, Пердикка, я перед боем совершал омовение, чтобы фиванцы, когда я буду сносить им головы, умирали от руки благоухающего македонянина, а не от вони твоего немытого тела.

Парни дружно загоготали. Александр с удовольствием наблюдал за их привычной перепалкой. В этот момент к нему ближе протиснулся Леоннат и, посерьёзнев, негромко спросил:

— Я видел, ты целый час тут стоишь сам не свой и врагов разглядываешь. Отчего такой хмурый был, Александр? Неужто робеешь перед первой большой сечей?

На этот вопрос Александр лишь коротко рассмеялся, и в его глазах блеснули опасные искры.

— Я робею? Леоннат, очнись! Два лета назад, пока ты с матерью навещал родственников в Элимии, я уже штурмовал Иамфоринн и гонял с Антипатром фракийцев по диким кручам. Гефестион, Птолемей, Пердикка и Кратер были со мной и жрали ту же пыль. А ты где был?

Вокруг снова грянул громовой хохот парней. Леоннат мгновенно залился краской и смущенно отвёл взгляд. Александр же внезапно посерьёзнел, окинул взглядом равнину и твёрдо, с абсолютной уверенностью произнёс:

— Я знаю одно. Сегодня я буду жить. Буду ли ранен, прольётся ли моя кровь — не знаю, но я точно выживу.

— И откуда в тебе эта слепая вера, Александр? — с мягкой улыбкой спросил Селевк, внимательно глядя на царевича. — Неужели сами Мойры на ухо нашептали?

На вопрос Селевка Александр на миг замер. Лицо его нахмурилось, а взгляд на секунду устремился куда-то сквозь друзей. Он вспомнил сон, который привиделся ему на исходе ночи. Именно это странное, яркое видение наполнило его душу той самой уверенностью. Царевич хитро прищурился и решил поведать о нём соратникам.

— Может, и сами Мойры, — с усмешкой покивал Александр. — Этой ночью мне приснился удивительный сон. В нём я был намного старше, мои пряди уже начали выпадать, а вокруг меня бегала целая свора неуправляемых детей. Но главное — надо мной склонилась белокурая богиня. Её очи сияли, словно лучший тирский пурпур, и она что-то шептала мне на ухо… А бёдра… ох, что у неё были за бёдра… — интригующе протянул он, многозначительно посмотрев на Филоту и Птолемея, главных ценителей женских прелестей в их компании.

У тех мгновенно загорелись глаза, а на лицах расползлись плотоядные ухмылки.

— И что дальше? — расплылся в улыбке Филота, подтолкнув локтем Пердикку. — Неужели её бёдра были даже лучше, чем у нашего Гефестиона?

Реакция Александра была скорой. Под дружный хохот парней он сделал два шага назад, выходя из круга, и с напускным глубоким прищуром принялся с ног до головы оценивающе разглядывать Гефестиона. Тот стоял, едва сдерживая смех. Проведя этот шутовской осмотр, Александр серьёзно, подобно судье на Олимпийских играх, покивал головой и выдал вердикт:

— Должен признать… — со всей авторитетностью протянул он. — У той богини из сна бёдра были всё-таки чуть получше. Не в обиду тебе, Гефестион. Ты у нас в любом случае остаёшься главным сокровищем и солнцем царской агемы!

Грянул такой громовой хохот, что несколько стоявших поодаль фалангитов испуганно обернулись. Гефестион, подыгрывая Александру, картинно, как девица надул губы, скрестил руки на груди и отвернулся, всем своим видом показывая «смертельную» обиду.

— Ты что… с самой Герой или Афиной возлёг во сне?! — воскликнул сквозь смех Лаомедон. — Александр, побойся Зевса! А как же твоя Кампаспа? Фессалийка не обидится на тебя?

— Да иди ты в Тартар, Лаомедон! — со смехом отмахнулся царевич. — Это просто сон. Но для меня это знак. Знак, что сегодня я не погибну, раз доживу до кучи детей. Так что советую вам всем держаться как можно ближе ко мне, если хотите пережить этот день.

Не упустив возможности блеснуть остроумием, Филота согнулся в утрированном, рабском поклоне, вытянув руки вперёд.