Мертвая тишина - Анна Денисова

— Не знаю… Может, потому что ты такой же бесстрашный, как ковбои, — задумчиво ответила она, проводя ладонью по его плечу. — Всегда идёшь напролом, всегда берёшь ответственность на себя.

Он хмыкнул:

— Я не бесстрашный. Я тоже боюсь… иногда.

Её рука скользнула вверх, ладонь нежно погладила его по щеке. Он перехватил её, поцеловал кончики пальцев, затем прижал к своей груди.

— Как теперь… будем себя вести при всех? — вдруг тихо спросила она, и в её голосе прозвучала нотка неуверенности.

Вместо ответа он посмотрел ей в глаза — серьёзно, без тени улыбки — и спросил:

— Ты выйдешь за меня замуж?

Аня приподнялась, заглядывая ему в лицо, словно пытаясь понять, не шутит ли он.

— Ты серьёзно?

— Вполне. Так что?

Она засмеялась — коротко, нервно, потом прикрыла рот ладонью, будто пытаясь сдержать эмоции.

— Это сумасшествие какое‑то. Или ты, как честный джентльмен, решил, что теперь обязан на мне жениться?

— Нет, — он покачал головой, улыбнулся уголком рта. — Я совсем не джентльмен. Я… просто я… тебя люблю.

Аня замолчала. Дыхание сбилось, глаза заблестели. Она уткнулась ему в грудь, и он почувствовал, как её дыхание щекочет кожу.

— Ты знаешь, а я… кажется… тоже… тебя люблю, — очень тихо, почти шёпотом, сказала она.

— Это значит — «да»? Ты как‑то не уверена, — в его голосе слышалась шутливая ирония, но в глазах читалась тревога.

— Да, это значит — «да», — твёрдо сказала она, поднимая взгляд. — Я согласна.

Он улыбнулся — широко, искренне, так, как давно не улыбался. Прижал её к себе, целуя в макушку.

— Ну всё. Теперь скажем всем, что мы муж и жена… И нам положена отдельная комната.

Теперь они хохотали уже вдвоём, но от души, смеясь над нелепостью момента, над внезапностью решения, над тем, как много изменилось за одну ночь.

Денис, в который раз обходя дом по периметру, услышал этот смех. Он остановился, прислушался, и на его лице сама собой появилась улыбка. На секунду замер, глядя в сторону трейлера, потом покачал головой — добродушно, без осуждения — и продолжил дежурство. В утреннем воздухе уже пахло свежестью, первые лучи солнца пробивались сквозь листву, и мир, ещё вчера казавшийся враждебным и неумолимым, вдруг показался чуть более терпимым — будто и в нём нашлось место для маленького чуда.

Из дневника Ани Михайловой:

«Не знаю, правильно ли это — когда человек чувствует себя счастливым посреди гибнущего мира. Вокруг рушатся устои, люди теряют всё, что имели, а я… я просто счастлива. Наверное, это эгоизм. Глупый, непростительный.

Но мне плевать.

Не знаю. Да и не хочу знать.

Дима и правда объявил всем с утра на кухне, что мы теперь муж и жена. Мы встали раньше остальных — хотелось побыть вдвоём перед тем, как начнётся новый день. Он приготовил кофе (на удивление неплохой, хотя кофеварка в трейлере то ещё испытание), мы сидели у маленького окошка, пили из одной кружки, смеялись над чем‑то совершенно неважным. А потом он сказал: «Пойдём, пора сказать всем».

Когда мы вошли в общую комнату, все уже собирались завтракать. Ольга резала хлеб, Карина разливала чай, Денис и Максим обсуждали, куда отправиться за провизией. Атмосфера была спокойная, почти домашняя — настолько, насколько это возможно в нашем положении.

И тут Дима сказал:

— У нас новость. Аня и я… мы решили пожениться. Официально, конечно, потом, когда будет возможность, но для нас всё уже решено.

На секунду повисла тишина. Потом — неловкое переглядывание, смущённые улыбки, бормотание поздравлений. Кто‑то сказал: «Ну, это… здорово», кто‑то просто кивнул, не зная, как реагировать.

Только Денис, сидевший ближе всех, хлопнул ладонью по столу и искренне произнёс:

— Молодцы! Поздравляю!

Его глаза светились одобрением, и на душе сразу стало теплее.

А потом я увидела Карину.

Я не подумала о Карине.

Она стояла у стола, держа в руках чайник, и в тот момент, когда Дима произнёс свои слова, её пальцы слегка дрогнули. Лицо исказилось — не гневом, не обидой, а чем‑то более сложным: тревогой, растерянностью, может быть, даже страхом. В глазах мелькнул немой вопрос, на который у неё не было ответа.

Я должна была подумать и поговорить с ней сначала. Рассказать всё честно и прямо. Его дочь имеет право узнать всё первой.

Я хотела подойти, сказать что‑то, но она быстро опустила взгляд, поставила чайник и тихо произнесла:

— Поздравляю.

И вышла.

Дима заметил это. Он сжал мою руку, сказал:

— Не переживай. Я сам ей всё объясню. Она поймёт.

Надеюсь, что так и будет.

Я знаю, что это непросто. Для неё это внезапность. Для всех нас. Но я не жалею. Ни о чём.

Просто… мне страшно, что я могу причинить ей боль.

P. S. За окном уже совсем светло. Птицы поют. Где‑то вдали слышен шум леса. И это странно — мир рушится, а природа живёт, как прежде.»

Глава 14. Забавы Мясника

Мясник сидел в кожаном кресле в кабинете — просторном, с тяжёлыми тёмными шторами, глушившими звуки внешнего мира. В комнате царил полумрак, лишь узкий луч солнца пробивался сквозь щель, выхватывая из сумрака блестящее лезвие ножа в его руках.

Он вновь и вновь оттачивал свой инструмент — неторопливо, с почти ритуальной сосредоточенностью. Каждое движение было чëтким, каждое прикосновение к металлу — бережным, почти любовным. Нож уже достиг идеальной остроты, но Мясник продолжал: этот процесс успокаивал, настраивал на нужный лад, пробуждал то особое состояние, когда мир вокруг становился ясным, понятным, подчинённым его воле.

В голове всё чаще возникали мысли, от которых по спине пробегала приятная дрожь: он — не просто человек. Он — божество. Именно он решает, кому жить, а кому умирать. Люди вокруг не в состоянии осознать, что их последний час уже близок. Они ещё пытаются сопротивляться — кричат, бегают, умоляют. Но всё это лишь предсмертные судороги, бессмысленные попытки ухватиться за ускользающую жизнь.

Он провёл пальцем по кромке ножа — едва ощутимо, почти нежно. Лезвие ответило лёгким холодом, обещанием силы. Сегодня он собирался на охоту. Божеству нужна энергия, подпитка, чтобы и дальше вершить судьбы смертных людей.

Мясник встал, подошёл к окну, распахнул створку. Жаркий летний день пахнул в лицо разогретым воздухом, пропитанным запахом пыли и нагретой земли. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. Лёгкие наполнились этим густым, пьянящим ароматом