Кровный омут - Наталия Лирон

Наталия Лирон

Кровный омут

Дизайн обложки Натальи Каштыкиной

© Лирон Н., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Так пускай наступает холодным рассветом На нас новый день[1].

Часть 1

Глава 1

Сейчас

«Господь милосердный…

Губы привычно шепчут молитву, а зубы непроизвольно стискиваются».

«Не молю прощения у тебя, Господи, для нее… Грех ее темный и тяжкий, пусть не будет даровано покаяние убогой ее душе».

Гроб опускается медленно, плавно… И я чувствую, как становится легче. Все легче, легче… Какая долгожданная смерть! Слава тебе, Господи!

Сердце ликует.

Пресвятая Дева Мария, Заступница, не пускай эту черную душу во врата небесные, потому что самое место ей в бездонном пылающем аду!

– Тьфу! – Я плюнула в могильную яму, к сильному удивлению гробовщиков. – Закапывайте.

На сердце было так легко, как не было уже давно.

«Благодарю тебя, милосердный Господи».

Я подняла глаза к небу – легкомысленные облака равнодушно плыли по тканой летней синеве. Какой же все-таки тяжелый месяц – июль.

Аминь!

Пять лет назад

Келья высвечивается бликами от тусклого ночника.

«Еще две минутки… Господи, еще две минутки…»

Ворочаюсь с боку на бок – холодно. А благочинная не велит брать больше одеял – дескать, приучай тело к строгости. Приучаю.

Заснуть все равно не получается. Мысль бежит, бежит дальше… Вспоминаются одеяло, пододеяльник, вспоминаются тумбочки и торшеры, которые мы выбирали с мужем в мебельном магазине в совсем другой жизни – такой далекой, будто и не моей вовсе.

Скоро зазвонят к полуночнице, но сна нет. Вьюсь ужом на твердом топчане. Как же быть? Как быть? Завтра же поговорю с матушкой. Она меня поймет. Она святая.

За окном лютует морозный январь, подметая пушистым хвостом поля, слизывая объедки с рождественских столов. Только-только ведь отгремел светлый праздник Рождества Христова… для крещенских морозов рановато, но они уж тут как тут.

Зажмуриваюсь, пытаясь поймать ускользающий сон – вот холод отступает, тело, скрученное в узел, расслабляется, а зыбкое забытье сладкой истомой разливается внутри. Смешиваясь в кучу, проносятся калейдоскопом картинки – мы, еще маленькие, вырезаем снежинки к Новому году. Она толкает меня, хватая последний синий лист бумаги, на который нацелилась я. Откуда-то из кухни резко запахло подгоревшими блинами.

Она с листом в руках отворачивается от меня, быстро орудует ножницами.

– Дай! – кричу я. – Дай мне! Ты вон уже сколько сделала!

Она молчит.

Я хнычу, толкая ее локтем:

– Ну пожа-а-а-а-луйста! – пытаюсь разжалобить. – Ну ми-и-иленькая!

– На! – Она разворачивается вполоборота и тычет мне ножницами в живот. – Н-н-на тебе!

– А…

Бом!

Я вскакиваю, хватаюсь за бок и отнимаю пустую ладонь… – нет. Нет-нет, это мне только приснилось. Гос-по-ди… Господи, господи…

Бом! Я наконец понимаю, что это просто колокол. Монастырский колокол звонит к полуночнице. Тру нос – запах сгоревшей снеди из сна, навязчиво-приторный, никак не улетучивается.

Снова падаю на холодную кровать, укрываясь с головой хлипким, сто раз стиранным одеялом.

Ресницы намокают от слез, глаза режет…

Еще пару секунд, Господи, пару… Зажмуриваюсь, выдыхаю и встаю, словно солдат. Быстро надеваю облачение, привычно заправляю узкую койку – ни складки.

Бом! Бом! Бом!

Странный какой-то бой… Замираю. Нет, это не к заутрене, это не то, не то…

Бом! Бом! Бом!

Тук-тук-тук!

Оборачиваюсь к двери, сердце подкатывает к горлу.

– Сестра Анфиса, сестра Анфиса…

Открываю дверь:

– Что?!

Юная сестра Евдокия еле шевелит побелевшими губами:

– Пожар!

– Господи! – Я отшатнулась.

Запах гари становится сильнее…

Евдокия тянет за рукав:

– Скорее!

Не обращая на нее внимания, делаю пару шагов в противоположную сторону, к подоконнику – резко поддеваю край и вытаскиваю из тайника небольшой сверток. Сую его в подрясник, и мы выбегаем из кельи.

Тридцать лет назад

– Пам-парам-пам… – Тонька поправила на плече тяжелую сумку, набитую учебниками, – ну что, сестройка, будем сегодня «Секретные материалы» смотреть?

– У меня режим. – Я прикинула, в котором часу будут идти «Материалы», хотя посмотреть очень хотелось. – И не называй меня так.

– Режим, – Тоня кивнула. – Ну и дура.

Она была старше ровно на двадцать месяцев и один день – у меня день рождения двадцать первого декабря, у нее двадцать второго апреля. Более непохожих сестер, чем мы, даже представить сложно. Это касалось и внешности. Тонька была выше меня на голову, кудрявая и рыжая, как мама. Глаза у нее, как у мамы, были светло-карие, и брови чуть темнее. А у нас с Женьком и у папы торчали в разные стороны русые патлы и были одинаковые серо-голубые глаза с короткими невнятными ресницами. Правда, Тоньку сплошь покрывали веснушки, включая плечи и спину, а у мамы, хоть она тоже была рыжей, веснушек не было.

Мы сдавали летние сессии почти одновременно. Она на юрфаке СПбГУ, я – в Лесгафта[2]. И сразу после сессии мне нужно было ехать на сборы.

– Привет! – крикнула я с порога в глубь квартиры. – Есть кто живой?

Из кухни вышли папа с братом.

Они были похожи друг на друга как два листа одной березы – невысокие, широкоплечие, коренастые. Оба вихрастые, те же скулы и подбородок чуть-чуть сердечком.

– Привет, – спокойно сказал отец и поморщился. – Обязательно так кричать? Мы занимались.

Женек растерянно, будто спросонок, поморгал и кивнул:

– Привет.

– У него, – Тонька указала на Жеку, – скоро мозги расплавятся от ваших занятий. Он, между прочим, живой человек…

Отец с легким презрением кивнул сестре:

– Не всем суждено прозябать в нелепой и никому не нужной юриспруденции.

– Пап! – Я бросила на него взгляд. – Ну что ты…

– Не суй свой нос, Софья. – Он посмотрел на меня спокойно. – У тебя хоть какая-то цель в жизни есть, не то что… у этой! – Он кивнул на сестру.

– А что, быть юристом – это не цель? Это не нормально?

– Я даже спорить не буду, – отец устало вздохнул, – бесполезно. Ты все равно ничего не поймешь. Не суждено тебе. – Он нарочито задел ее плечом и направился в комнату. – Евгений, еще полчаса.

– Да, пап. – Женек выразительно посмотрел на нас обеих – мол, не лезьте – и пошел за отцом.

Последние года три-четыре отец называл нас исключительно полными именами. Хотя Тоньку он чаще всего не называл никак, просто «ты».

И сейчас она в злом бессилии бросила свою сумку в угол комнаты, под стол. Я закатила глаза – так надоело,