Искатель, 2011 №2 - Станислав Васильевич Родионов

и неполно: акт вскрытия потерпевшей; допрос гражданина Ладошина, который выбросил ее из машины; опрос его супруги Ладошиной Д. И.; ее заявление о самоубийстве мужа; опрос матери погибшей... Нет ни свидетелей, ни протоколов о дорожно-транспортном происшествии, ни протокола следователя прокуратуры. Да он, видимо, и не вызывался. Я спросил:

— Коллега, что ты думаешь об этом неосторожном убийстве?

— Думать о пустяках мне некогда.

— Неосторожное убийство — пустяк?

— Без комментариев, Рябинин.

Считать гибель человека пустяком мог либо дурак, либо следователь неопытный. Впрочем, если нет ума, опыту не на что ложиться.

— Послушай, Бонд...

— Как?

— То есть Бондарев. Ты этот материал сам-то читал?

— Блин, за кого ты меня держишь? Сразу ознакомился. Но у меня по двум делам сроки горят.

— Если ознакомился, то как этот Ладошин мог выбросить женщину на ходу? Он же вел машину?

— Не попал, умник. За баранкой сидел не он, а его жена.

— Кто это сказал?

— Жена и сказала.

Глава 5

От следователя вышел я каким-то обескураженным. Меня даже не оправдывал выпавший снежок, который от света фонарей мгновенно пожелтел. Неужели я надеялся отыскать в материалах дорожного происшествия намек на то, что Леха жив? Это как надеяться, что выпавший снег будет всю зиму лежать чистым. Или меня укололо последнее слово Бонда, оскорбившего меня «умником»? Но на дураков обижаться — самому дураком стать.

Под фонарем я вынул из кармана бумажку с адресом матери погибшей. К ней я и пошел. Но через квартал скорого хода встречаться со старушкой расхотелось: я вспомнил, какую загадку мне подбросили, где и кто — Борис Борисович своим автомобилем, точнее, фигуркой сороки на капоте. Почему именно сорока, а не тот же пингвин?

Глупое умей не начинать, и начатое умей кончать. Я зашел к матери погибшей — Елизавете Семеновне Ивановой, семидесяти лет. Пенсионерку почему-то удивило, как я узнал ее адрес.

— Вы же давали объяснение работнику милиции...

— А теперь что хотите?

— Узнать побольше о вашей дочери: чем занималась, где работала, как себя вела, с кем дружила...

Старушка полулежала на диване, к которому примыкал столик, заваленный таблетками и пузырьками. От перечня моих вопросов Елизавета Семеновна плотнее обвилась платком: ярким, расписным, павловопосадским. Зря я хотел обременить старушку необязательными, в сущности, вопросами, если меня интересовал лишь один: что она знает о связи дочери с Ладошиным?

— Работа у Катерины была современная: не поймешь, что делает, — в турагенстве по эксклюзивным видам отдыха. К примеру, люди хотят ехать в Суздаль, чтобы поиграть там в футбол в лаптях. Катерина все боялась потерять какой-то статус.

— Алкоголем или наркотой не баловалась?

— Что вы! Она же худела. Делала себе ванны с каким-то белым скипидаром. Или кофейные обвертывания — обмажет себя кофейной гущей и сидит, как негр.

В больной старушке жила неподобающая моменту энергия. Она посматривала на меня зорко, будто подозревала во мне квартирного мошенника. Опускала глаза, только лишь когда запивала таблетку.

— Елизавета Семеновна, мне это кажется, но смерть дочери вас не очень печалит?

— Я верующая. Чему печалиться, если душа покойного попадает прямо на небо?

Да, на небе светло и просторно. Но ведь сперва зароют в глинистую землю.

Беседовала пенсионерка охотно. Но разве я пришел для богословских дискуссий? После осознания моего внутреннего беспокойства — почему сорока, а не пингвин — время побежало скорее. Надо думать, надо действовать. Не упустить бы чего. Я заторопился и спросил прямо:

— Елизавета Семеновна, а мужчина у нее был?

— Жених, Владик Сокольский, но они два уж года как расстались. И эти два года Катя все свободное время не отходила от меня.

— Имя Алексея Ладошина вам знакомо?

— Впервые слышу.

Скорее всего, их роман ловко скрывался. Это нетрудно: можно снять квартиру, есть гостиницы, квартиры одиноких друзей... Нет, трудно, потому, что от родной матери не утаишь. Все, других вопросов у меня не было, поскольку я не допрашивал, а просто беседовал. Другие вопросы будут у Бонда, если будут. Безучастность матери все же породила вопрос заключительный:

— Елизавета Семеновна, по этому делу вы будете признаны потерпевшей. Жаждете наказать виновника смерти вашей дочери?

— Это не по-христиански. Я тоже виновата: мне сделалось плохо, и я велела Кате сбегать в аптеку за нитросорбитом. Это за два квартала от нашего дома. Не добежала...

— Водитель виноват, — невнятно буркнул я.

— Виноват, но человек он добрый.

— Откуда вы знаете?

— Он приходил ко мне вчера и просил прощения.

— Что он вам сказал?

— Что за рулем сидят козлы, а улицу переходят бараны.

Я замолчал, малость ошарашенный. Леха к ней приходил? Леха жив? Как бы подтверждая это обстоятельство, пенсионерка добавила:

— Он фрукты принес, шоколад, колбасу.

— Колбасу диабетическую? — потянул я время, чтобы прийти в себя.

— Полукопченую.

— Да, Леша добрый...

— Почему вы называете его Леша?

— А как?

— Мне он представился Борисом Борисовичем.

Глава 6

Работа следователя интересна тем, что обнажает людскую психологию; а ведение дневника полезно тем, что заставляет размышлять. Плюс — сказывалась моя молодость. Я хочу сказать, что мне хотелось найти законы бытия. По-моему, один я нашел и записал в дневник.

Большинство наших бед оттого, что мы не отличаем главного от второстепенного, или, иначе, дела от пустяков.

Меня занимала какая-то птичка на капоте... А главное в другом, непонятном: жив Алексей или нет? Тело ведь не найдено. Если жив, то зачем приходил к матери погибшей? Зачем назвался Борисом Борисовичем? Или это действительно был сам Морокко? Тогда зачем он приходил, чтобы загладить вину Алексея? Казалось бы, наоборот: любовник Дарьи Ивановны заинтересован в дурной репутации ее мужа... Или это она послала Бориса Борисовича, проявив сочувствие к матери трубадурши? Надо разобраться...

Но у меня была текущая работа: вызваны свидетели, назначены экспертизы, запланированы очные ставки... Я одновременно расследовал громоздкое дело о хищении импортной мебели одним делягой по кличке Шифоньер, глухое убийство милиционера; разбирался с закрученным больничным сюжетом, где вскрылись эпизоды активной эвтаназии. И еще четыре дела помельче.

Итак, у меня имелся фактический материал — два письма, написанные Лехой: одно написано мне и другое, взятое у Дарьи Ивановны, предсмертная записка. Я принялся их анализировать, уставившись в листочки бумаги, как тот самый баран в те самые ворота. Оба письма чистенькие, не помятые, без помарок и зачеркиваний — очевидно, что писались они в спокойном состоянии. Человек, решивший умереть — спокоен?

Похоже, что наклон букв в одном письме отличается от их наклона в другом. Или это мои очки дергаются от нетерпения?

Заметно, как в одном письме строчки к краю листа слегка идут