Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

Затем аккуратно провернула две половинки в противоположные стороны, высыпала в раковину белый порошок и заменила его парой щепоток соды. Соединить вновь две половинки оказалось трудно, но вскоре Джой сообразила, что одну можно чуть сжать и легко ввести внутрь другой. Она проделала то же самое еще с двумя капсулами и вернулась в прачечную. Когда родители приехали домой, девочка развешивала мокрые полотенца на заднем дворе. В последующие несколько недель она при каждой возможности заменяла порошок в одной-двух капсулах. Могла даже отличить поддельные – по крошечной предательской вмятине на сжатой половинке.

У Рут имелось еще много идей, но сестры сошлись на том, что сперва Джой надо довести до совершенства собственный образ. Медленно и постепенно, чтобы не возбуждать подозрений, она становилась все более набожной, скромной и послушной христианкой. Если не молилась горячо в пределах отцовской слышимости (о Венди и всех язычниках Африки), не благодарила Бога от всего сердца, не пела воодушевленно – хотя не слишком громко – в Церкви, то повиновалась каждому слову отца. В том числе читала и перечитывала Библию, заучивала из нее стихи и произносила их одними губами вместе с Преподобным Брейтуэйтом (Джой даже вернула ему заглавную «П»). Как она и предвидела, ей легко удалось убедить отца в том, что его требования читать исключительно Библию – вкупе с многолетней религиозной обработкой и наказаниями – наконец себя оправдали. Двуличие Джой, по словам Рут, было великолепно.

Ближе к зиме сестры почувствовали, что Джой может без опаски продолжить возню с таблетками. Когда у отца в следующий раз началась мигрень, она радостно подала ему капсулы с вмятинами. Проще простого, как заметила Рут.

Шли месяцы и годы, разматывались, словно изгородь из колючей проволоки. Для Джой не имело значения то, что у нее выросла грудь и начались кровотечения из нечистого родового канала; что ей теперь приходилось регулярно таскать к вонючему мусорному баку омерзительные прокладки, завернутые в газетный лист. Не имело значения то, что дождь и домашние дела не кончались, а любой сторонний наблюдатель назвал бы ее жизнь бесконечной бурой каторгой. Не имело значения то, что школа стала не более чем коротким перерывом между актами возмездия, которые она разрабатывала вместе с Рут, а осуществляла сама. Единственное, что имело значение, это то, что отец был одурачен.

Однако, несмотря на внешнюю набожность и скромность, Джой не удавалось избегать его гнева. Наказания продолжались, рубцы и шрамы росли и уплотнялись, приобретали фиолетово-красный оттенок родимого пятна Рут.

Клумбы выполи и присыпь мульчей, но не вздумай пропустить хоть один сорняк или выдернуть растение, которое разводит мама. Камелии, розы, телопеи, гипсофилы, тюльпаны, маки, гвоздики и хризантемы бережно срежь, уложи в коробки и отнеси в мастерскую, но не вздумай помять хоть один цветок. Летние фрукты собери, вымой, очисть, свари и законсервируй, но не вздумай испортить хоть один кусочек. Яйца принеси, обработай воском на зиму и приготовь отцу на завтрак, но не вздумай уронить хотя бы одно. Ведь парящий Христос знает о каждом нарушенном правиле, и горе тебе, если ты проявишь глупость или беспечность.

Хотя наказания продолжались, каждый новый акт возмездия был на вкус слаще предыдущего – даже слаще темного шоколада с клубнично-сливочной начинкой.

Как-то вечером, промокая истерзанное кровоточащее тело, Джой задумалась. Почему отец не послушал мистера Фелисити и не прекратил ее пороть? Или мистер Фелисити решил хранить молчание? Невозможно, ведь тогда он оказался бы ничем не лучше отца!

Осторожно укладываясь в постель, она размышляла: значит, не только Ларсены скрывают происходящее в их доме, в их жизни. Так делают все. Даже семья Фелисити показывает другим лишь то, что хочет показать. Между тем аннотация на книге, написанной мистером Фелисити, упоминала какие-то «личные трудности автора». Еще был обрывок спора – его невольной свидетельницей Джой стала во время одного из своих воскресных визитов в их дом.

– Он не станет меня слушать ни за что на свете! – долетел сердитый голос миссис Фелисити из-за дверей библиотеки, куда Джой направлялась за книгой.

– Ну а что могу сказать я? Он добрый христианин, Женевьева. Господь его наставит.

– До сих пор Господь не очень-то хорошо справлялся с этой задачей…

Даже сквозь закрытые двери Джой ощутила волны злости, всколыхнувшие воздух. Наконец мистер Фелисити произнес:

– Надеюсь, сама ты сейчас молишься как раз о прощении и наставлении.

– Я хотела сказать, что он не следует наставлениям Господа.

Когда Джой передала беседу Рут, та заметила:

– Они обсуждали нашего отца, ты же понимаешь.

– Нет, не отца, – возразила Джой.

– Ну, конечно. Кого же тогда? – поинтересовалась Рут вкрадчивым шелковым голосом.

– Не знаю. Только не отца.

* * *

Как-то утром Джой, которой было уже пятнадцать, развешивала свои окровавленные простыни после очередного наказания и думала: сколько лет ей должно исполниться, чтобы отец счел неприличным видеть ее обнаженное тело, перегнувшееся через край кровати, и тем более применять к этому телу насилие? Позже Рут шепнула:

– Слушай, он никогда не наказывает тебя во время месячных.

Видимо, походы Джой с газетными свертками к мусорному баку информировали отца о кровотечении дочери и вынуждали не трогать ее. Рут улыбнулась:

– Какая жалость, что в этом месяце менструация будет идти долго-долго… И все следующие менструации – тоже.

Если большинство замыслов Рут нацеливались на то, чтобы раздосадовать отца или причинить ему неудобство, то идея уничтожить фотографии была направлена исключительно на удовлетворение сестринской жажды мести. Джой не испытывала ни малейших угрызений совести, открывая старый альбом с зернистыми снимками свадеб и младенцев давно умерших людей – снимками, чьи уголки едва держались в маленьких бумажных треугольниках на толстых черных листах. Первую страницу занимала свадебная фотография родителей. Жестким ластиком для чернильной ручки Джой аккуратно потерла лицо отца, легонько смазала его черты – любой решит, что это лишь прискорбное действие времени на бумагу. Рут похвалила шепотом:

– Идеально.

Через несколько недель Джой стерла отцу один глаз, часть ботинок и фона – «состарила» снимок в разных местах, чтобы следы времени выглядели естественно. Затем перевернула страницу, затерла кое-что на древней свадебной фотокарточке родителей отца и на его совместном фото с родителями и дядей Биллом – причем дядю Билла не тронула. Нашла страницу с младенческими фотографиями: сама Джой, Рут и Марк. Поднесла ластик к своему фото… однако хорошего понемножку. Джой не коснется ластиком этих невинных лиц, даже своего собственного.

За следующие три года она испортила в альбоме все снимки, кроме младенческих. Потом забеспокоилась – у отца может вызвать подозрение тот факт, что изображения дяди Билла хорошо сохранились. Джой поднесла к его лицу ластик, шепнула: «Прости», – и школьная улыбка дяди Билла исчезла, как исчезли его взрослые ноги.

Джой, нервничая, отсоединила ручной насос от сорокачетырехгаллонной бочки с дизтопливом, которую держали рядом с трактором, налила в нее ведро воды и крепко прикрутила насос обратно. Трактор не завелся лишь через две недели, но оно того стоило: это случилось на пастбище в районе Уишарт-роуд, и отцу пришлось топать домой под дождем.

Успех подстегивал сестер, они могли ждать результата своей работы дни, недели и месяцы, да к тому же потом удивляться искренне, а не поддельно.

Отец любил маракуйю на торте «Павлова», и Джой щедро плеснула