Современный зарубежный детектив-14. Книги 1-22 - Себастьян Фитцек

За стеклом была черно-белая фотография. Папа сам сделал этот снимок. Безлюдный причал в Бинце зимой: разбивающиеся о пирс волны словно оледенели, дойдя до своей высшей точки. Те, кто видел эту фотографию, часто хвалили отца за хороший глаз, не зная, что его особый дар не исчерпывался умением ловить на пленку красивые моменты рюгенской природы. Его главным талантом был рентгеновский взгляд. За секунды он мог распознать слабые эмоциональные места человека. Но он их не фотографировал. А пользовался, обнажая до тех пор, пока те не начинали зиять перед ним открытыми ранами, в которые он с удовольствием опрокидывал соль, кислоту или что похуже.

«У каждого человека есть ахиллесова пята, – объяснил он Кларе как-то раз на детской площадке и обнял. Она почти заплакала от радости, так редко у них бывали подобные моменты близости. – Твое слабое место – это твоя эмпатия, Клара. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Тебе нужно стать жестче, иначе когда-нибудь жизнь со всего размаху даст тебе под зад».

Потом он сунул ей монету в две марки – своеобразный штраф, который нужно было выкладывать в семье за каждое ругательство, – и она засмеялась. Позднее Клара задавалась вопросом, давал ли он что-нибудь и матери, когда пересекал черту дозволенного. Пятьдесят марок за синяк под глазом? Сотню за выбитый зуб?

Когда в тот вечер она стояла перед запертой дверью спальни и слушала отчаянный смех матери – это парадоксальное избыточное действие перед изнасилованием, – Клара впервые осознала, в чем слабое место ее отца. Она уже взялась за ручку двери, сама не зная зачем, без всякого плана. И тут поняла, что должна сделать.

Клара подошла к фотографии, которой так гордился ее отец, схватилась обеими руками за края стеклянной рамы – и сорвала со стены морской ландшафт с волнами, чтобы швырнуть его на пол.

После этого ей уже не нужно было самой открывать дверь спальни. Испугавшись оглушительного звона бьющегося стекла, ее отец распахнул дверь. С голым торсом, в одних брюках, которые мама выложила ему утром для школы, держа в руке ремень, как собачий поводок.

– Какого черта?.. – Его глаза округлились, когда он увидел, что натворила Клара.

– Мне очень жаль, я…

Она не придумала для себя никакого оправдания. Было невозможно поверить, что этот акт внешне бессмысленного разрушения мог произойти случайно. Но ее отец и не потребовал никакого правдоподобного объяснения. Он ударил. Не в первый раз в жизни Клары, но в первый раз ремнем, в первый раз в лицо и в первый раз с эффектом, на который она надеялась: он использовал ее как громоотвод. Гроза, предвестником которой была скрипящая ступень, разразилась. Правда, удар пришелся на нее, а не на ее мать.

Когда на следующий день Клара пошла в школу и рассказала своей лучшей подруге, что упала с велосипеда и ударилась лицом, она радовалась и улыбалась, так что на глазах от боли выступали слезы. Наконец-то, – думала она и улыбалась еще шире. – Наконец-то я нашла способ защитить маму и себя…

Сигнал входящего эсэмэс вырвал ее из этих, предположительно последних, воспоминаний и вернул в загазованную реальность гаража.

ГДЕ ТЫ????

Мартин. Конечно. Всегда с упреком, всегда с четырьмя вопросительными знаками.

Верный себе до самой смерти.

Я ПЫТАЛСЯ ДО ТЕБЯ ДОЗВОНИТЬСЯ.

ТЫ НЕ ПОДХОДИШЬ.

Она вытерла слезу и дочитала сообщение до конца.

ИЛИ ТЫ НЕ ДОМА?

ТЫ ЧТО, ОСТАВИЛА АМЕЛИ ОДНУ????

Клару стало подташнивать. У Мартина был такой же талант, как у ее отца. Такой же психологический рентгеновский взгляд.

Он мог безошибочно ткнуть пальцем в ее больное место, хотя невелика хитрость догадаться, что эмоциональная ахиллесова пята любой матери – это ее ребенок.

– Нет, говнюк, – прошептала она. – Я НЕ оставила Амели одну. С ней Виго. Бебиситтер, которого ты так ненавидишь, потому что он гей. Потому что он климатический активист, потому что отвергает мобильные телефоны и автомобили, просто потому, что он хороший мальчик и поэтому полная твоя противоположность.

«Не переживайте, фрау Вернет, – сказал ей шестнадцатилетний подросток, когда они прощались в дверях квартиры. – С Амели так легко, что в принципе это я должен платить вам деньги за то, что могу читать у вас свои книги. В случае чего я спущусь и позвоню вам снизу».

Очень удобно, что они с матерью жили во флигеле на другом конце двора.

А потом Виго еще добавил, что она может не торопиться – все-таки выходные, и на воскресенье у него нет планов. Позже он приляжет в гостевой комнате, рядом с детской. «Я буду ждать, пока вы не придете».

Значит, вечно.

Клара всхлипнула, и неожиданно у нее перед глазами снова возникло омерзительное, перекошенное от гнева лицо ее мужа, на которого она мысленно кричала: Знаешь, почему я не вернусь? Почему я оставила свою дочь одну? Чтобы защитить ее! Чтобы у нее никогда не возникло такой же мысли, как у меня. Чтобы ей не пришлось играть роль громоотвода и вызывать на себя твой гнев, чтобы ты срывался на ней, а не на мне.

Потому что в одном она не сомневалась: Мартин был самым ужасным мужем на свете, но тем не менее хорошим отцом. Он никогда не причинит зла своей дочери, только если та однажды не спровоцирует его, предлагая себя в роли громоотвода, как это делала Клара на протяжении многих лет своего потерянного детства.

С успехом. Потому что со «дня уничтоженной фотографии» (как она мысленно его называла) отец никогда больше не поднимал на мать руку. Никогда больше не бил ее и не насиловал, что много лет спустя – когда Клара уже давно не жила дома – подтвердила ее мать. Да и зачем? Ведь он нашел новую жертву. Свою дочь.

До этого в нашей семье не дойдет, – подумала Клара. – Я защищу своего ребенка от Мартина, оставив их одних.

Она закрыла глаза, осознавая, что этот несомненно парадоксальный ход мыслей был только половиной правды, которой она, бывшая ученица католической школы для девочек, пыталась оправдать свой «смертный грех». Потому что главной проблемой был не Мартин.

А Янник.

Его она боялась больше, чем Чистилища, которое во время причастия в красках описал ей приходский священник.

И тем не менее.

Сейчас, пройдя точку невозврата, она, конечно, начала сомневаться. Не в своем желании умереть, оно было непреклонным. А в правильности предположения, что без нее ее дочь будет расти