Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс

неправда. А вспоминая об этом иногда, я сама будто бы даже поражалась тому, что он на самом деле жив. Я начинала думать об этом, твердить себе, что мой отец живой, но мне в это почему-то не верилось. Потому что я уже сама поверила в свою ложь.

Она произносила слова как будто автоматически. В них не слышалось ни той самоуверенности, ни той кротости, ни тех эмоций, ни тех конфликтующих в ее душе настроений, свидетелями коих Пеллетер был за ужином три дня назад. Лицо ее было бледным, а голос заунывно-ровным и безжизненным.

— Я даже не рассказывала мужу правды до нашего переезда в Вераржан, а мы к тому моменту были знакомы уже больше года. Переехать в Вераржан была его идея. Городок маленький, тихий, спокойный, есть железнодорожное сообщение, но больше ничего, никаких людских толп, вот муж и решил, что это будет идеальное место для жизни и здесь ему никто не помешает работать. И я пошла на это, поскольку не сильно ощущала свое родство с отцом. Мне тогда казалось: какая разница, буду я от него за двадцать миль или за сто? Поэтому я ни о чем таком не говорила мужу, пока мы не купили здесь дом. Но даже тогда я только сказала ему, что мой отец отбывает тюремный срок, но не уточняла, что он сидит в Мальниво.

Она сейчас произносила эти слова, сидя над мертвым телом отца, словно говорила о ком-то другом.

— Как уже сказала вам, я считаю, что мой отец убил мою мать, и это чистая правда. И я не питала к нему ненависти. И это тоже чистая правда… Когда я была маленькая, он учил меня разбирать и собирать его наручные часы. Мать говорила ему, что это занятие для мальчиков, а не для девочек, но он заявлял, что ему плевать и его дочь может заниматься чем хочет. Он клал часы на стол, доставал свои инструменты и показывал мне, винтик за винтиком, пружинка за пружинкой, из чего они состоят. Доставал из бронзового корпуса все эти крошечные детальки и складывал их в кучку на скатерть. А я не понимала, как эти крохотные металлические штучки могут целыми днями отсчитывать секунды. Я думала, что они и содержат в себе время, но, когда они были разобраны, время шло так же, а потом, когда они были собраны, оно тоже шло своим чередом. И я не видела разницы. Нет, видела ее только в те моменты, когда он закручивал все винтики до последнего и заводил часы. Секундная стрелка начинала бежать, и тогда мне казалось, что мы с ним только что запустили бег целого мира заново… Он так терпеливо возился со мной в те времена. А ведь он совсем не был терпеливым человеком. Был скор на руку, матери тумаки и оплеухи раздавал, чуть что не так…

Пеллетер полез во внутренний карман за сигарой, но не обнаружил ее там. Все сигары он выкурил за день.

— Других приятных воспоминаний об отце у меня нет. Он редко бывал дома, а когда бывал, нагонял на меня страх. Он мог смеяться вместе с матерью, а потом вдруг неожиданно начать орать или даже бить ее. Я старалась не попадаться ему на глаза. Вот интересно, как другие люди воспринимают своих родителей? Считают ли они себя частичкой двух этих, казалось бы, чужих взрослых людей? Говорят ли они: «Вот это у меня от матери, а это от отца»? Говорят ли они это при жизни родителей? И чувствуют ли они себя после смерти родителей их продолжением? Или вместе с родителями какая-то часть тебя тоже умирает?

Она вопросительно смотрела на Пеллетера, словно ждала от него ответа, и он убедился сейчас в том, как она еще, в сущности, молода.

— Не знаю, — сказал он.

Она посмотрела на лежащее перед ней тело, накрытое простыней.

— И я не знаю. Но я не хочу быть продолжением своего отца. Он был плохим человеком. Я это точно знаю, даже если и не испытываю к нему плохих чувств… Когда мою мать убили, меня забрала к себе тетка, и я жила в ее семье. Отец тогда куда-то пропал… Потом он нашелся и угодил в тюрьму, но я к тому времени уже стала говорить всем, что оба моих родителя умерли… Я казалась самой себе каким-то недоразумением, по несчастливой случайности родившимся из ничего. Возможно, я сама была плохим человеком, поэтому и была так одинока.

— Я не считаю вас плохим человеком, — сказал Пеллетер. — Никто из нас не виноват в том, что совершили наши родители.

— Тогда почему я лгала все эти годы?

— Это не делает вас плохим человеком. К тому же это была не совсем ложь, а своего рода правда.

— Нет, — возразила она, качая головой. Потом протянула руку, словно хотела коснуться простыни, и тут же отдернула ее. — Это была неправда. Сейчас я уже могу вам рассказать. Большая разница, когда отец просто отсутствовал и когда теперь он умер. Потому что, когда отсутствовал, он все равно находился в этом мире, как-то влиял на него. Даже в тюрьме, где на него повариха готовила еще одну порцию еды, а надзиратель должен был выкликать его по имени. И я, даже не зная, какой была его жизнь и каким он сам был на самом деле, воспринимала и его самого, и его жизнь как нечто постороннее. Но теперь, когда умер, он находится только у меня в голове. В тюрьме для других людей он был никем. Ничем. Просто еще одним арестантом. Который просто умер. Но здесь… — Она замолчала, прищурив глаза и пытаясь, видимо, как-то сформулировать для себя самой свои мысли и чувства. — Сейчас осталось только это собирание и разбирание часовых винтиков, а… — Она покачала головой, словно гоня от себя эти мысли.

Пеллетер увидел сейчас, какая душевная боль терзала ее. Ему захотелось подойти и обнять ее за плечи, но он сдержался, понимая, что не имеет на это права.

— Я даже не поднимала эту простыню, — сказала она. — Даже не смотрела на него… Да мне и не надо…

— Почему вы не идете домой? Ваш муж очень волнуется.

Она кивнула, не отрывая взгляда от мертвого тела отца. За время этой исповеди она не проронила ни слезинки, но выглядела измученной и опустошенной.

— Он любит вас. Он считает вас не просто хорошим человеком, а самым лучшим человеком на свете. Он готов для вас на все.

— Я знаю, — проговорила она еле слышно,