Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

class="p1">Мохассиб сказал всё, что хотел. И дал мне понять, неоднократно поблагодарив за визит к больному, усталому старику, что беседа окончена. В прошлом году он перенёс удар и до сих пор выглядел нездоровым, но, когда я пожала ему руку на прощание, то не смогла удержаться и задала последний вопрос.

Он покачал головой.

– Нет, я не знаю, кто они. И не хочу знать. Если вы сумеете положить им конец – хорошо, они позорят мою страну и мою профессию, но я не хочу оказаться в пасти «крокодила».

Из рукописи H:

Как только женщины вошли в дом, Эмерсон повернулся к сыну:

– Иди с матерью и Нефрет.

– Матушка сказала нам… – начал Рамзес.

– Я знаю, что сказала мать. А я говорю, чтобы ты пошёл с ней.

Рамзес взял Давида за руку и провёл его через открытые ворота.

– Лучше сделай, как он сказал.

– Мы не должны оставлять его одного, Рамзес. А вдруг…

– Я присмотрю за ним. Поторопись.

Покачав головой, Давид вошёл внутрь. Один из слуг Мохассиба шагал по двору, неся курицу за ноги. Курица кудахтала и хлопала крыльями; возможно, она и не знала, что её ждёт, но смотрела на происходящее скептически. Рамзес настойчиво поманил его. Последовала быстрая, безмолвная сделка. Ухмыляясь, слуга удалился без галабеи и тюрбана, достаточно разбогатев, чтобы купить несколько штук и того, и другого. А также без курицы. Вместо того, чтобы устремиться на открытые просторы, слабоумная птица принялась клевать затвердевшую землю. Рамзес понимал, что добился для неё лишь временной отсрочки. В Луксоре еда без сопровождения долго не продержится.

Отец никогда не отличался терпением. Рамзес едва успел закончить наматывать тюрбан, когда Эмерсон встал и попрощался со своими товарищами. Заправив на место конец ткани, Рамзес отправился в погоню за курицей. Ему пришлось подтолкнуть глупую птицу, прежде чем та двинулась с места. Как он и ожидал, отец с подозрением оглядел двор. Но, увидев лишь зад неумелого слуги, продолжил свой путь.

Высказав курице последнее критическое замечание и вымазав лицо горстью земли, Рамзес последовал за отцом. Маскировка была не очень-то удачной, но, по крайней мере, он не выделялся из толпы, как выделялся бы в европейской одежде.

Он полагал, что знает, куда направляется отец, и проклинал себя за то, что сообщил Эмерсону о маленьком серебряном диске. Который нашёл рядом с брошенным ружьём. Он не сомневался, что диск подбросили туда намеренно. Мысль о том, что женщина, звенящая серебряными украшениями и облачённая в длинные одежды, бежит по скалам Долины и случайно теряет одно из этих украшений, была попросту абсурдной.

Серебряному диску полагалось привести их обратно в Дом Голубей. По понятным причинам он тщательно скрывал находку от матушки. В других обстоятельствах он, как обычно, доверился бы Нефрет и Давиду, но бедный Давид был почти не в себе от романтических переживаний, а от Нефрет не следовало ожидать разумных действий, учитывая то, насколько глубоко были задеты её чувства. Однако нужно было с кем-то поделиться, потому что, в отличие от матушки, он не был настолько глуп, чтобы вернуться туда в одиночестве. Оставался отец. Эмерсон кивнул, пробормотал что-то и ответил, что подумает, что им делать. И теперь воплощал своё решение в жизнь – один, как ему казалось, и без каких-либо разумных мер предосторожности. Трудно сказать, с кем из них сложнее – с матушкой или отцом.

Оставался лишь вопрос: договаривался ли Эмерсон о встрече заранее или планировал заявиться без предупреждения? В последнем случае он, вероятно, не столкнулся бы ни с чем, с чем не мог бы справиться, но если он оказался настолько глуп, что предупредил их… Нет, признал Рамзес, отец не глуп. Просто ужасная самоуверенность доводит его до…

Кстати о самоуверенности, подумал он, когда пара огромных рук сомкнулась на его дыхательном горле, а тело швырнуло к стене.

– Проклятье! – рявкнул Эмерсон, вглядываясь ему в лицо. – Это ты!

– Да, сэр. – Рамзес потёр горло. – В чём я ошибся?

– Ты слишком близко следовал за мной. Думал о чём-то другом, да? – Эмерсон обдумал ситуацию. – Полагаю, ты тоже можешь пойти. Следуй за мной на почтительном расстоянии и не заходи в дом.

– Люди смотрят на нас, отец.

– Хм-м, да. – Отец ударил его по лицу. – Как ты смеешь пытаться ограбить Отца Проклятий! – крикнул он по-арабски. – Благодари Аллаха, что я не избил тебя до полусмерти!

Он зашагал дальше. Рамзес, крадучись, последовал за ним «на почтительном расстоянии». Тщательно рассчитанный удар выглядел гораздо сильнее, чем ощущался на самом деле, но щека всё равно горела.

Он не ошибся, определяя отцовские намерения. В это время дня посетителей было немного, но у дверей стояли двое мужчин, курили и фаддличали. Когда Эмерсон быстро направился к входу, один из них выронил сигарету, и оба уставились сначала на Эмерсона, потом друг на друга. А затем слаженно развернулись и умчались прочь.

Занавески бешено закачались, когда Эмерсон прорвался через них. Рамзес отступил назад как раз вовремя, чтобы избежать столкновения с очередным мужчиной, который выскочил из дома и убежал. Рамзес скрыл улыбку за рукавом. «Когда появляется Отец Проклятий, за ним по пятам следуют беды». Дауд знал множество подобных изречений, ходивших нынче по Луксору и его окрестностям.

Он поднял окурок, выроненный беглецом, но не стал брать его в рот. Правдоподобие имело свои пределы, и он уже с неприятным чувством ощущал блох, обитавших в одолженной одежде. Рассеянно почёсываясь, он подошёл к двери и прислушался. До него доносилось лишь тихое бормотание. Один голос принадлежал отцу. Другой был женским.

По мере того, как минуты шли одна за другой, тревога Рамзеса неуклонно нарастала. Вежливые беседы с дамами вроде безобидны, но, безусловно, являются лишь тактикой затягивания времени, и он мог придумать только одну причину, по которой кто-либо хотел задержать Отца Проклятий – необходимость собрать достаточно людей, чтобы одолеть его. К чёрту приказы, подумал Рамзес. Матушка убьёт его, если отец пострадает из-за сыновней халатности – конечно, если он сам не прикончит себя ещё раньше.

Сбросив галабею и тюрбан, он провёл пальцами по взъерошенным волосам и отодвинул занавеску. В комнате были только хозяйка и отец. Последний резко обернулся.

– Проклятье, я же велел тебе не входить, – прорычал он.

Поскольку комментарии были