Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

нему обратились две женщины, утверждавшие, что подверглись сексуальному домогательству со стороны Никюлауса. Конрауду Арноур сказал, что это нетелефонный разговор, но намекнул, что речь шла не о банальных шлепках пониже спины. В первом случае Никюлаус принудил жертву к оральному сексу, а во втором — попытался совершить с женщиной полноценный половой акт. Все это происходило в пятидесятые годы. Никюлаус решительно открещивался от всех обвинений, а жертвы не осмеливались подать на него в суд, тем более что — как водится в таких случаях — свидетелей не имелось, так что это были только слова женщин против слов Никюлауса.

Конрауд не мог решить, стоит ли ему обсуждать свой разговор с Арноуром с дочерью Никюлауса. Еще направляясь на встречу, он размышлял, как бы поделикатнее задать определенные вопросы, чтобы не задеть ее чувств. Однако беспокоился он напрасно: эту тему подняла сама Аурора.

— Вы, вероятно, слышали, что у Никюлауса в полиции была дурная слава, — сказала она.

— Ну… да.

— Поэтому вы мне и позвонили?

— Да нет, — возразил Конрауд. — Причина в другом. Однако я действительно наслышан о его поступках. Я только сомневался, готовы ли вы это обсуждать.

— А от кого вы… наслышаны?

— От бывших полицейских.

— А могу я узнать, почему вы вдруг им заинтересовались? Что вас… Какая у вас цель?

— Мне хотелось понять, возможно ли заполнить какие-то пробелы относительно трагедии на Тьёднине, — объяснил Конрауд. — Вдруг Никюлаус что-то говорил о том случае в вашем присутствии или в присутствии вашей мамы? Может быть, в душе он все-таки чувствовал некую неудовлетворенность. У меня в распоряжении так мало подробностей того дела — я, разумеется, отдаю себе отчет, сколько минуло лет, но все же…

— Неудовлетворенность? Но… разве это был не несчастный случай?

— Ну да, — смутился Конрауд: он колебался, стоит ли упоминать о видениях Эйглоу, но в первую очередь он и правда был не до конца уверен в том, что сподвигло его так плотно заняться выяснением обстоятельств гибели Нанны. Может, выйдя на пенсию, он стал ощущать собственную бесполезность? — Да, все указывает на несчастный случай. Однако он вызвал у меня любопытство, и я хотел бы поподробнее разобраться в этом деле.

— Девочка была вашей родственницей?

— Нет.

Аурора глядела на голые ветви деревьев и вслушивалась в непрекращающийся гул машин с Миклабройт.

— Когда меня взяли на работу на Поустхусстрайти, об этом я в первую очередь и узнала. Хотя атмосфера там была комфортная… И люди в полиции служили в основном хорошие… Как наверняка и сейчас.

— И о чем же вы узнали?

— Ну, о том, что Никюлауса там недолюбливают. И я помню, что это меня не удивило. Скажу больше: я этого даже ожидала. Тогда я и поняла, почему он поначалу не хотел, чтобы я работала в полиции. Не горел желанием пользоваться своими связями, чтобы меня взяли на должность. Ну а потом кто-то показал ему мое резюме и спросил, не его ли я дочь, и только тогда он меня порекомендовал.

— Но ведь отец не запрещал вам откликаться на ту вакансию, верно?

— Нет-нет, но при этом и не скрывал, что не в восторге от этой идеи.

— А почему вас не удивил тот факт, что его недолюбливают?

— Потому что временами он вел себя как деспот, — ответила Аурора. — Мне ли этого не знать? Не стану, однако, вдаваться в подробности… Как бы там ни было, в полиции меня из-за Никюлауса никто не попрекал. Ну а потом он вышел на пенсию, и проблема разрешилась сама собой.

— Вы тогда уже были в курсе, что на него поступали жалобы от женщин? Из-за того, что он… не мог держать при себе руки?..

— Да, до меня доходили эти разговоры.

— Наверняка мало приятного в том, чтобы узнавать подобные вещи о собственном отце.

— С этим не поспоришь. Особенно учитывая, каково приходилось несчастным женщинам, которых он донимал своими приставаниями.

— Представляю, какой вы пережили шок, — покачал головой Конрауд.

— Ну… не то чтобы шок…

— А что же?

— Шоком это для меня не явилось.

— По причине его тяжелого характера?

— Ну да. Он ведь и ударить мог. Маму, например, бил.

— Сложно с ним, наверное, было жить?

— Непросто. Особенно когда он напивался. Бывало и такое, но мне не совсем приятно об этом говорить. Да и поздно уже, а у меня еще полно дел. — Аурора явно заторопилась уходить.

— Еще раз благодарю, что согласились на встречу, — сказал Конрауд. Я заметил, что вы всегда называете его по имени. Все время только «Никюлаус» или «он», а не «отец» или «папа».

— Да, это по привычке.

— Понимаю.

— Однако мне правда пора. — Аурора поднялась со скамейки и застегнула молнию на пальто. — Я рано научилась не называть его папой. В полиции ему дали прозвище святой Николай. Вы об этом не слышали? В шутку, разумеется. Потому что святому Николаю он был полной противоположностью.

— Откровенно говоря, не слышал.

— С чувством юмора у его коллег было все в порядке. Многими словами Никюлауса можно было описать, но «святой» — не одно из них.

31

Когда Конрауд вышел из лифта и направился к отделению интенсивной терапии, в клинике после неспокойного дня уже воцарилась тишина. Коридор был безлюден, если не считать двух или трех медсестер, которые бесшумно прошли ему навстречу, не удостоив его и взглядом. На случай если бы кому-нибудь взбрело в голову интересоваться, что он там делает, Конрауд заготовил легенду, что он якобы знакомый Ласси. Однако ни с кем объясняться ему не пришлось. В палате, где лежал молодой человек, охранника не оставили, несмотря на то, что он был вовлечен в контрабанду и подвергся жестокому избиению со стороны людей, занимавшихся наркоторговлей. Видимо, дознаватели посчитали, что пока Ласси находится в клинике, ему ничто не угрожает. А может, по причине постоянной экономии на силах правопорядка круглосуточную вооруженную охрану для мелкого преступника посчитали недопустимой роскошью.

Ласси по-прежнему находился в медикаментозной коме, но у него наблюдались признаки улучшения, и через какое-то непродолжительное время врачи рассчитывали вывести его из комы без всяких рисков. По крайней мере так сказала Марта, которая в тот вечер позвонила Конрауду по своему обыкновению, чтобы сообщить ему последние новости по делу Данни и Ласси. Рассказала она ему и о показаниях Фанней, по словам которой Данни ненавидела своих бабушку и дедушку.

Конрауд крайне удивился:

— Серьезно? Но они же милейшие люди!

— Однако эта Фанней была ее лучшей подругой, так что она, судя по всему, свидетель, который заслуживает наибольшего доверия. Девочка она