Актер - Крис Макдональд

Эмбер поболтала в стакане смузи.

– Точно? – спросила она.

Я уставился мимо нее на надувного лебедя, дрейфующего по бассейну.

– Выглядишь так, будто призрака увидел.

Сцена 4

На последнем курсе, через несколько недель после начала учебного года, что-то изменилось. Я готовил отрывок к показу для театральных агентов в студии, где мы обычно занимались с Вардой; старые половицы, почти целиком состоящие из пролитого за годы пота, источали едкий запах.

Я прочел монолог Джованни из «Как жаль, что она шлюха»[5], в котором он борется с влечением к родной сестре, Аннабелле, но голос звучал плоско, а слова были лишены всякого смысла. Тогда я начал бегать по залу в попытке привести себя в смятение, схожее с тем, что испытывает человек, подумывающий об инцесте. Ударился бедром о колонну – и, должно быть, именно в этот момент Джонатан вошел в студию, потому что, когда я поднял глаза, он уже сидел в кресле и со скучающим видом рассматривал ногти, словно собирался их покрасить.

– По-твоему, я похож на любителя поболтать? – спросил он, когда понял, что я так и буду стоять столбом, тяжело дыша. Потом наклонился вперед и начал смотреть на меня с растущим недоумением, пока до меня не дошло, что он хочет услышать монолог.

– Погиб, погиб я! – начал я. – Мне уже не жить, со злой судьбой бороться не умею. Чем больше я стараюсь не любить, тем крепче чувство, что в груди…

Джонатан скривился.

– Ах, отчего то грех – любви отдаться и ей, как богу, поклоняться!

– Что ты любишь? – остановил меня Джонатан.

– Чего?

– Твой персонаж готов гореть в аду ради любви. А что любишь ты?

– Что я люблю?

– Бога? Секс? Пуделей? Харе Кришну? – Он помолчал. – Что ты любишь?

– Я… я люблю вот это. Играть.

– Почему?

– Ну, я…

Джонатан выпрямился и как будто стал шире в плечах на несколько футов.

– Я… я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Джованни хочет переспать с сестрой – давай-ка подумаем почему. В чем причина – в больших голубых глазах, в том, что она понимает его лучше всех, в тайном желании отбросить мораль и отдаться саморазрушению? У его желания есть причина. А ты почему любишь играть?

Я откашлялся, встал увереннее. Кажется, впервые он обратился ко мне с такой длинной речью – и даже больше, помогал вжиться в роль. Я стоял парализованный, пытаясь угадать правильный ответ.

– Наверное…

Мне вспомнилось чувство, возникшее у меня во время первого школьного спектакля, когда мне было тринадцать. Я играл одного из братьев в «Виде с моста». Слышать аплодисменты в конце было приятно, но куда сильнее мне запомнилось, как завороженно зрители наблюдали за мной, как они смотрели и видели меня и как по-особому текло время, пока я был на сцене.

– Просто играть мне нравится больше всего, чем я занимался раньше.

– Этого недостаточно. Джованни без Аннабеллы чувствует себя неполноценным. Что тебе дает актерство?

Несколько секунд мы оба молчали.

– Чувства, наверное.

– Чувства?

– Мы с мамой часто смотрели старые фильмы. Однажды по телевизору показывали «Трамвай „Желание“». Поначалу было скучно, но, когда на экране появился Марлон Брандо, я что-то почувствовал. И захотел так же.

– Вызывать у людей чувства?

– Ага.

– Воздействовать на них.

Я пожал плечами.

– Тебе хочется бессмертия, это можно понять. Еще раз, – сказал он и засучил рукава, обнажив бледные руки, редко видевшие солнце. – Инцест, худшее преступление, которое только может совершить человек. Джованни выбирает вечные муки. Ты должен знать, что на карту поставлено все. Так вот: если я и в этот раз тебе не поверю, то напишу во все театры страны, что ты дурачок с севера, которого ни в коем случае нельзя нанимать. Вечные муки.

– Ч-что?

– Монолог.

Он откатился на кресле, выглянул в окно. Я смотрел перед собой и пытался понять, шутит он или нет. Джонатан никогда не шутил. Я представил бездну после выпуска, и все свои возможности, и как люди, которые могли бы взять меня под крыло, помочь превратить увлечение в дело всей жизни, говорят, что я с самого начала был безнадежен. Отчаяние. Я сделал несколько глубоких вдохов, повернулся и обратил свои слова к Джонатану. В этот момент я чувствовал, что от его одобрения зависит моя судьба. Я схватился за голову, сознавая, что должен признаться сестре в своих чувствах – точно так же, как должен сделать актерство своей жизнью, потому что так распорядилась судьба, и хотя этот путь мог уничтожить меня, не пойти по нему означало зачахнуть и умереть.

К концу монолога я чувствовал себя так, будто спрыгнул с обрыва. У меня получилось, я что-то сделал. Я вскинул голову и увидел, как закрываются двустворчатые двери первой студии. Огляделся по сторонам, словно Джонатан все еще здесь, словно это какая-то шутка или кто-то случайно заглянул в студию, но я был один. Джонатан ушел.

– Да кто ж знает, что это может значить, – сказала Нина вечером, когда мы сидели в мансарде у нее дома. – Постарайся не вкладывать в это какой-то особый смысл.

Я посмотрел на нее, и мы расхохотались от нелепости ее идеи: не вкладывать особый смысл в такое невероятное событие, как неожиданное появление Джонатана. Когда Нина ушла спать, я еще долго лежал без сна, гадая, что его оттолкнуло: бессмысленный взмах руки или, может, грязная интонация. Часам к четырем я до того извелся от одиночества, что непонятно как очутился перед комнатой Нины. Мне хотелось почувствовать аромат ее шампуня и как пальцы ее ног, узловатые от детских занятий балетом, упираются мне в ребра. Уход Джонатана что-то во мне расшатал. Я уже потянулся открыть дверь, но опомнился. Нащупал половицу, которая издавала громкий скрип, наступил и затаил дыхание: проснулась или нет? Подойдет ли к двери, чтобы меня впустить? В комнате было тихо. Я вернулся наверх.

Наутро я чувствовал себя совершенно иначе и, хотя толком не выспался, взлетел на крыльцо Консерватории, перескакивая ступеньки, и пошел переодеваться к занятию по постановочному бою с Пацанами, а не у шкафчика, как обычно. В раздевалке Патрик сжал мне плечо в знак приветствия; Бен был занят тем, что смотрел, как Виктор подтягивается на трубе над душем. Все трое были в одних трусах; большинство из нас в результате занятий с Вардой подсушились, а вот Пацаны, казалось, еще больше раздались вширь. Я тоже разделся, чувствуя себя