Жизнь на грани фола - Александр Рыжов

Юля села рядом и потребовала:

— Рассказывай!

Не хотел он посвящать ее в сегодняшние свои новости, однако они как будто сами вырвались из него. Заговорил с показным безразличием, но уже через минуту эмоции забурлили, насилу обуздал их.

Юля, выслушав его, сорвалась на крик:

— Ты отказался ехать в Москву?! Сумасшедший!

— Но я же слово дал… — бормотнул он, сбитый с толку ее внезапной горячностью. — Завязываю со спортом, поступаю в вуз…

— Кому слово? Мне? А я тебя просила? Леша, ты дурак! Ведь это же я… это по моей просьбе Юрзина сюда прислали!

— По твоей? — Он вытаращился на нее, как баран. — Ерунда какая-то… Откуда ты его знаешь?

— Это для тебя ерунда, а я целый месяц телефоны обрывала, всем папиным знакомым названивала, упрашивала их шепнуть про тебя там, в Москве… Юрзина я не знаю, но у папы был друг, он в Комитете по спорту работал. Я дозвонилась до него, упросила словечко замолвить… Ты не представляешь, как все было сложно! И ты… ты… взял и все испортил!

Она схватила с полки блюдце из дорогущего югославского сервиза и с размаха хрястнула его об пол. Осколки брызнули в стороны, полетели под шифоньер, под кресло, под письменный стол. За блюдцем последовал молочник.

— Юля, стой! — Алексей сжал ее руку. — Успокойся!

— Отпусти меня! — Она стала вырываться. — Как ты мог?.. Перед тобой столько всего открывалось…

— Почему ты меня не предупредила? Я думал, они меня сами заметили…

— Как же! «Заметили»! — Она издевательски скривила губы и с усилием вырвала запястье из его пальцев. — Да такие, как ты, к ним в очередь выстраиваются… Я тебе хотела сюрприз сделать, обрадовать… Вообразила, как у тебя глаза загорятся! Армейцы — это же совсем другой уровень! Заоблачный!

Касаткин пребывал в смешанных чувствах. Слишком много нового и неожиданного открылось. Юля за него просила, старалась, чтобы у него все наладилось, карьерный взлет ему обеспечивала. А он ее старания свел на нет. Побоялся рискнуть, внутреннего голоса послушался…

Но ее слова про очередь его покоробили. Выходит, сам по себе он — никто? И не будь звонков Юли, заступничества чиновника из Комитета по спорту, никто бы о нем и не вспомнил?

Он ногой сдвинул осколки, прошелся по кабинету. Попытался унять образовавшийся в мыслях ералаш.

— Я тебе тысячу раз говорил: не люблю протекций. Терпеть не могу! Если бы знал, что ты отцовские связи подключила, тем более отказался бы. У них в клубе — лучшие, заслуженные… А я по блату? Меня бы там в первый же день заклевали! Я бы сквозь землю от стыда провалился!

Истерика у Юли прошла, ее сменила желчная глумливость.

— Леша, ты откуда свалился? Послушай, какую ересь несешь! Да в любой команде… даже в самой лучшей… половина игроков — те, кого по блату пристроили. Без протекции в наше время никуда не прорваться, неужели ты еще не понял? Разве мало гениев хоккейных по провинциям сидят? Копни — и столько найдешь, что на три сборных хватит. Но они так и просидят во всяких «Аврорах» и «Горняках», если их вовремя наверх не протолкнут. Это жизнь, Леша, жизнь!

Положа руку на сердце Касаткин должен был признать, что есть в ее филиппиках резон. Он не наивный и сам имел представление о том, как устроено общество и какими рычагами оно двигается.

Он сел на диван, притянул к себе Юлю. Она тоже села, но высвободилась из его объятий и отодвинулась на дальний край, глядела оттуда напыжившейся зверушкой.

— Вопрос закрыт, — подвел он черту под затянувшимся диспутом. — В Москву я не еду. Ты умница, я очень рад, что ты хотела мне помочь, но я как-нибудь своими силами пробьюсь. Ты только верь в меня.

Подольстил малость, но бесполезно. Не шла Юля на мировую.

— И куда же ты пробьешься, скажи, пожалуйста? Я верила в твой хоккейный талант, а теперь что? Вместо хорошего хоккеиста из тебя выйдет плохой юрист?

— Почему плохой? Я буду учиться…

— Будешь учиться пять лет. Получать пятьдесят рублей в месяц. Ну, хорошо… допустим, ты будешь отличником и тебе дадут целых семьдесят пять. Рокфеллер!

Юля получала именную стипендию в сто рублей — за то, что активно занималась общественной работой и была на хорошем счету у ректората. При жизни профессора Миклашевского университет хлопотал о назначении ей самой высокой стипендии — Ленинской, тогда бы она получала все сто двадцать, но сейчас у нее уже не было влиятельного заступника, и разговоры об этом затихли.

Сто семьдесят пять целковых на семью — это ничтожно мало. Тут и вдвоем не прожить, тем более с Юлиными требованиями, а о детях и заикаться не стоит.

— Я найду подработку. В котельной, зольщиком. Меня уже знают, возьмут с радостью…

Да, был у него такой период, когда довелось выгребать шлак и кидать уголь в топку. При необходимости он бы его повторил, хотя и другие варианты не исключаются. Рабочие руки везде нужны.

— В котельной? — хмыкнула Юля уничижительно. — Прекрасно! Мог стать знаменитостью, а стал кочегаром…

— А почему кочегар не может стать знаменитостью? Я с такими интересными людьми познакомился… Сегодня они чумазые, котлы чистят и лопатами орудуют, а завтра выйдут на сцену и станут великими музыкантами. О них вся страна заговорит!

— Прекрати! — Она прижала ладони к вискам. — Слушать больше не хочу эту чепуху. Пошли ужинать и спать. Мне утром на лекции, а потом студентов на экскурсию везти в Царское Село. Это ты бездельничаешь, а у меня каждый час расписан…

Выпустив эту парфянскую стрелу, она поднялась с дивана и ушла в ванную, где плескалась громко и долго, будто никак не могла отмыться от негатива, накатившего на нее во время размолвки.

Горький осадок остался у Алексея после злосчастного вечера. С того дня, как они с Юлей сошлись, между ними ни разу не возникало разногласий, и вдруг такая крупная ссора. День или два спустя они вроде как примирились, но Касаткин видел: Юля не простила ему той, по ее мнению, несусветной глупости, которую он совершил при встрече с Юрзиным. Открытость и трогательная нежность из их отношений исчезли, да и физическая близость случалась все реже и реже.

Алексей сильно переживал и выискивал возможности все исправить. Естественно, и речи не было о том, чтобы вновь выйти на Юрзина и попроситься в армейский клуб. Во-первых, Касаткин совсем перестал бы себя уважать, а во-вторых, он помнил предупреждение: Виктор Васильевич дважды не приглашает. Прошляпил свое счастье — не обессудь.

Была еще мыслишка забрать