Люди и звери - Александр Трусов

– Если ты имеешь ввиду заварушку по поводу кандидатуры нового президента, то я здесь не при чем.

– Они начали отстрел бродячих собак. За последнее время случаи нападений на людей участились, несколько раз пострадали дети. То, что произошло с тем ребенком на рынке, стало последней каплей. Губернатор официально утвердил решение о насильственной эвтаназии бездомных животных.

– Чепуха! В Санкт-Петербурге не стреляют животных!

Он пару минут ошарашено смотрел на меня и, наконец, не выдержав, захохотал. Через несколько секунд, сообразив, что подобная фраза в устах человека, несколько дней назад прилюдно застрелившего собаку, звучала, по меньшей мере, нелепо, я присоединился к нему. Отсмеявшись, хотя смешного в нашем разговоре было мало, мы разрядили повисшее в воздухе напряжение.

– Ладно! – все еще улыбаясь, Смолин хлопнул себя по колену. – В конце концов, это дело начальства. Я просто беспокоюсь за тебя. Если ситуацию отыграют назад, как бы нас с тобой не сделали крайними. Ведь это не просто утопленные в ведре котята. Улик в этом деле хватит на пару томов.

– Ты что-то недоговариваешь? Нашел отпечатки?

– Нет! – он покачал головой. – Хотя, по моему мнению, то, что эти люди так тщательно избавились от малейших следов своего пребывания в квартире, свидетельствует об их потенциальной опасности и является, по крайней мере, для меня наиболее существенной уликой. Тут дело в другом. В организме всех крупных собак обнаружены следы протаргола.

А вот это уже было кое-что. Если стилет в шею животному мог вонзить любой мальчишка, то ввести лекарственный препарат мог только человек, хорошо отдающий себе отчет в своих действиях.

– Протаргол? Что-то знакомое. Это какой-то яд?

– Да нет. Обычный препарат, аргентум протеин. Представляет собой желтоватый порошок и применяется для лечения больных гонореей, а точнее, гонорейным хроническим уретритом, циститом или отитом. Его раствором смазывают верхние дыхательные пути и промывают член. Но, помимо всего прочего, он обладает очень интересным фармакологическим действием. Сильная доза, введенная в мышечную ткань, вызывает практически полное обездвиживание мышц.

– Другими словами…

– Другими словами, тот, кому ввели протаргол, будет все чувствовать, но пошевелиться не сможет. Что бы с ним не делали.

– О боже!

Я содрогнулся, представив, что должны были испытывать звери перед смертью. Несчастных животных, пользуясь их абсолютной неподвижностью, пытали, жгли и резали заживо, а они со сведенными судорогой челюстями даже не могли завизжать от боли.

– Вот теперь подумай, – Смолин тяжело поднялся, – выиграет или нет общество от того, что ты не будешь искать этих садистов.

Он вышел из кабинета, не попрощавшись. Хмуро уставившись на закрытую дверь, я пытался привести свои мысли в порядок, но царивший в голове сумбур не давал сосредоточиться. Открыв сейф, я достал придвинутую к задней стенке недопитую бутылку водки, плеснул в пластиковый стакан и жадно выпил, не чувствуя ни вкуса, ни горечи. Я понимал, что Смолин, в конце концов, сделает так, как ему скажут, но все-таки меня невероятно бесило, что он, не желая замараться в одиночку, сознательно пришел ко мне, чтобы взвалить на меня часть своих грехов. Не скажу, что это ему удалось в полной мере, я достаточно жесткий человек, но на душе, все-таки, было хреново. Кроме того, меня не покидало предчувствие чего-то плохого. И, самое главное, мне казалось, что о протарголе я слышу уже не в первый раз.

В этот вечер я задержался на службе допоздна. Метро закрывалось через полчаса, поэтому, когда дежурный позвонил и предупредил, что оперативная группа через десять минут выезжает на вызов в сторону моего дома, я искренне обрадовался такой удаче и стал собираться. Убирая дела в сейф, я зацепился взглядом за бутылку, в которой еще оставалось грамм сто. Покончив с последним на сегодня делом, я запер кабинет и спустился во двор.

Сотрудники из второго следственного отдела уже сидели в микроавтобусе. Поздоровавшись, они пропустили меня к окну, дверь захлопнулась, и мы выехали на переливающийся россыпью разноцветных огней проспект.

Я не был коренным петербуржцем, но любил этот город с детства, еще с тех пор, когда мать возила меня сюда на экскурсии и часами заставляла выстаивать в очередях у музеев. Любовь была странной, какой-то рваной и тревожной. В глубине души я до сих пор боялся, что город просто терпит меня и когда-нибудь отторгнет как нечто чужеродное. С тех самых пор, когда отца, наконец, перевели на Адмиралтейский завод, и мы переехали в Ленинград, мне казалось, что источающая суровый холод надменная архитектура постоянно давит на меня своей непостижимой силой и монументальностью. Я не чувствовал в этом городе тепла, но это мне даже нравилось. Стылые ветра, моросящие дожди и проливные ливни, слякотный мартовский снег пронизывали меня насквозь, заставляя трепетать в ожидании чего-то одновременно тревожного, странного и чудесного. Увы, но эти мои детские настроения давно прошли, оставив после себя в моей изорванной душе только сырость и слякоть.

Мы миновали Васильевский остров и выехали на мост. На волнах Невы покачивались расплывчатые отражения неоновых огней, там и тут ночь вспыхивала разноцветной рекламой ресторанов и клубов, а вдалеке светился у набережной подсвеченный прожекторами силуэт крейсера «Аврора».

– Может, тебя в «Забаву» подвезти? – посмеиваясь, предложил мне старший группы, показав на сверкающий огнями списанный теплоход, в котором теперь располагался один из самых известных в городе стриптиз-баров. – Сделал дело – кончай смело!

В машине засмеялись. Я огрызнулся в ответ и устало привалился головой к окну.

– Кто из вас пил, гады? – водитель яростно протирал запотевшее стекло.

Ответом ему был очередной взрыв смеха. В этой компании измученных постоянным напряжением, ожесточенных мужчин, вынужденных круглосуточно разгребать дерьмо одного из красивейших городов мира, я не был «белой вороной».

Меня высадили в трех кварталах от дома под сочившееся октябрьской моросью небо. Свернув с проспекта на боковую улицу, я сразу окунулся в нарушаемую лишь легким шорохом шелестящих по асфальту капель тишину. Разбрызгивая мелкие лужи, промчался автомобиль, и я снова остался один. Миновав тускло освещенный магазин, я свернул за угол. Здесь я мог пройти напрямик и сэкономить минут двадцать, которые предпочитал потратить на драгоценный сон своего измученного тела.

Выстрелы я услышал, когда шел через небольшой пустырь