Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

Плотину прорвало, и я бросилась лицом вниз на кровать, заливаясь слезами. Я не услышала, как открылась дверь. Я не ощущала чьего-либо присутствия, пока рука не легла мне на плечо. Это был не Эмерсон. Это была Нефрет, с мокрым лицом и дрожавшими губами. Мы плакали вместе, обнявшись. Объятия Эмерсона утешали меня много раз, но сейчас мне требовалось именно это – другая женщина, чтобы горевать так же, как горевала я, не стыдясь слёз.

Она обнимала меня, пока мои рыдания не перешли в сопение, и я насквозь промочила и свой, и её платок. Я вытерла остатки слёз пальцами.

– Я рада, что это ты, – пробормотала я. – У Эмерсона никогда нет носового платка.

– А ты рада? – Она знала, что моя попытка пошутить – способ восстановить самообладание, но в глазах плескалась тревога. – Я не знала, стоит ли мне входить. Я долго ждала у двери. Я не знала, нужна ли я тебе.

– Ты моя самая любимая дочь, и очень мне нужна.

При этих словах она зарыдала, и я вновь присоединилась к ней, а потом мне пришлось порыться в ящиках в поисках нового платка. Я промыла покрасневшие глаза, пригладила волосы, и мы вместе пошли в гостиную. Там сидели Рамзес, Эмерсон и Давид, который наложил на тарелку еды и принёс её мне. Мы говорили о пустяках, потому что важные вещи всё ещё были слишком болезненными.

– Жаль школу, – вздохнула Нефрет. – Полагаю, её теперь закроют.

– Миссис Вандергельт могла бы взять её на себя, – предположил Рамзес.

– Отличная идея, – обрадовалась я. – Они знают… Сайрусу и Кэтрин уже сообщили о том, что произошло?

Ответил Давид. Глаза у него покраснели, но он был совершенно спокоен; и мне показалось, что он обрёл новую зрелость и уверенность в себе.

– Я написал им. Они ответили, что хотят быть на похоронах сегодня вечером.

– Хорошо. – Я отставила нетронутую еду и встала. – Давид, ты пойдёшь со мной? Мне нужно тебе кое-что сказать.

Из коллекции писем B:

...так что вот увидишь, Лия, дорогая, всё будет хорошо! Тётя Амелия пишет твоим родителям, и я ни на секунду не сомневаюсь, что они сделают всё именно так, как она им говорит.

Не скорби по Абдулле. Если бы он мог выбрать смерть, то выбрал бы именно такую. Будь благодарна за то, что знала его, пусть даже и недолго, и радуйся, как и мы, что он избежал болезни и долгого, медленного угасания.

Думаю, ты бы нашла эти похороны трогательными, несмотря на их необычность. Кортеж возглавляли шесть бедняков, многие из которых были слепыми (что, к сожалению, слишком легко найти в этой стране, где так распространена офтальмия[222]), скандировавших символ веры: «Нет Бога, кроме Бога, и Мохаммед – пророк его; да благословит его Бог и сохранит его!» Сыновья, племянники и внуки Абдуллы следовали за бедняками, а за ними шли три юноши, которые несли Коран и распевали нежными высокими голосами то ли молитву, то ли стихотворение о Страшном Суде. Слова очень красивые. Я помню лишь несколько стихов: «Я превозношу совершенство Того, Кто создал всё, что имеет форму. Как щедр Он! Как милостив Он! Как велик Он! Даже если раб восстаёт против Него, Он защищает».

Профессор и Рамзес были среди тех, кому разрешили нести носилки, на которых лежало тело, без гроба, завёрнутое в тонкие ткани. Сразу после них шли Фатима, Кадиджа и другие женщины семьи. Остальные шагали за ними. Конечно же, присутствовали Вандергельты, мистер Картер, мистер Айртон и даже месье Масперо! По-моему, очень мило со стороны Масперо. К счастью, профессор был слишком занят попытками сохранить спокойствие, чтобы вступать с ним в спор. Как бы рассмеялся Абдулла!

После молитвы в мечети мы направились на кладбище и увидели, как Абдуллу похоронили в гробнице. Когда ты вернёшься в Египет, я отведу тебя туда. Это прекрасная гробница, соответствующая высокому статусу Абдуллы: под землёй находится сводчатая камера из оштукатуренного глиняного кирпича, а над ней – небольшой памятник, называемый шахид[223]. Я увела тётю Амелию, прежде чем мужчины заменили кровельные камни и засыпали отверстие.

Думаю, она до самого конца не осознавала, как сильно он дорог ей, а она – ему. Разве кто-то не говорил, что женщину судят по мужчинам, которые любят её настолько, что готовы за неё умереть? (Если нет, то я приписываю эту заслугу себе.) Что же тогда, чёрт возьми, нам думать о тёте Амелии?! Профессор (разумеется), Гений Преступлений и благородный египетский джентльмен – ведь именно таким сэр Эдвард и был, пусть и не по рождению, но по природе.

«А как же Гений Преступлений?» – спросишь ты. Что ж, дорогая, мы не нашли и следа его. И поверь, профессор искал везде! Видела бы ты его лицо, когда тётя Амелия повторила ему некоторые слова Сети! На этот раз она ничего не утаила, и очень хорошо; сомневаюсь, что мы видели Сети в последний раз. Честно говоря, дорогая, я бы с удовольствием познакомилась с этим человеком! Он вёл себя как истинный джентльмен. Вот что, по-моему, на самом деле бесит Профессора. Он бы предпочёл, чтобы Сети вёл себя как невоспитанная скотина, и тогда у профессора имелась бы возможность презирать его.

Сэр Эдвард тоже скрылся. Он так и не вернулся домой, но написал профессору. Письмо было очень вежливым и крайне занимательным. По крайней мере, мне оно показалось занимательным. А профессору – нет.

Мои дорогие профессор и миссис Эмерсон,

Надеюсь, вы простите мне грубость – то, что я покинул вас так внезапно и без формального прощания; но уверен, что вы понимаете причины моего поступка. Прошу вас хорошенько подумать, прежде чем решиться подать на меня официальную жалобу. Вам будет трудно доказать, что я совершил преступление, а само разбирательство станет достаточно неприятным и приведёт всех нас к неоправданной затрате времени.

Примите мои соболезнования в связи со смертью Абдуллы. Я научился им восхищаться, хотя, боюсь, он не ответил мне взаимностью. Один знакомый вам джентльмен также просил меня выразить свои сожаления. Он винит себя (вы же знаете восприимчивость его совести) в том, что не смог вовремя задержать известную вам даму. Из-за ненастной погоды, как вы, несомненно, помните, мы смогли добраться до Луксора только после того, как её предупредили о вашем и