Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

Я тихо окликнула его, но но не поднял головы, и я подошла чуть ближе.

— Даг? — Охваченная внезапным беспричинным страхом, я спросила: — Что-нибудь случилось? Тоби? Отвечай!

Он покачал головой.

— Тоби спит.

Я спокойно села рядом с ним. Увидев, что Даг плачет, я инстинктивно обвила руки вокруг его шеи. Мне кажется, впервые за несколько месяцев я дотронулась до него.

Затем он заговорил:

— Когда ты выходила из дома, я обернулся и посмотрел на Ханну и на выражение ее лица… она выглядела такой… счастливой. Она улыбалась, Бет. Но стоило ей заметить, что я наблюдаю за ней… как будто у нее внутри щелкнул выключатель. — Он обхватил голову руками. — Тоби мне все рассказал, рассказал, как она толкнула его.

Я заметила, что у него дрожали пальцы, наклонилась и взяла его руку в свою.

— Тоби сказал, что она послала его найти тебя, и когда он поднялся на последнюю ступеньку… — Даг посмотрел на меня, в его взгляде читался страх. — Она могла его убить.

— Я знаю, — ответила я.

— Но почему? — В голосе Дага звучало отчаяние. — Почему она такая? Это наша вина?

Я осторожно подбирала слова.

— Из того, что я читала, люди, подобные Ханне, не испытывают ни сострадания, ни угрызений совести. Я не знаю, почему Ханна стала такой, но она опасна, Даг.

— Тогда нам нужно отвести ее к самым лучшим специалистам, каких мы только сможем отыскать. Мы в состоянии все изменить, я уверен. Ей восемь лет… мы обратимся за помощью, не так ли? Нам не стоило отменять визит к тому психиатру. Давай договоримся о новой дате? Заплатим сами, если он сможет принять нас раньше.

Я прикрыла глаза, понимая, что вынуждена выложить все начистоту.

— Даг, — сказала я. — Мы не можем этого сделать. Не можем позволить ей говорить с врачом.

Он непонимающе уставился на меня.

— Не можем? Почему?

Выбора не было, и мне пришлось открыться перед ним. Я не могла смотреть в его сторону, рассказывая, как я втайне от него позвонила, как обнаружила Ханну на кухне, которая подслушала мой разговор и все узнала.

— Извини, — взмолилась я, увидев выражение ужаса на его лице. — Ох, Даг, не смотри на меня так! Мне очень жаль! Я не знала тогда, что делать. Я была так напугана, подумала, что мне поможет, если я поговорю с кем-нибудь.

— Бет, Бет! А что если Ханна сболтнет кому-нибудь. Расскажет, что… о господи, Бет, мы увязли по самые уши.

Я кивнула.

— Знаю.

— Что нам теперь делать? — спросил он.

— Не будем спускать глаз с Тоби, — ответила я. — Никогда ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять его наедине с Ханной. Мы… постараемся контролировать ее, наблюдать за ней…

Он откинулся назад на спинку стула, и мы подняли глаза к потолку, где над нашими головами спала Ханна в своей комнате. Темнота расползлась по углам в доме, мгла за окном становилась все чернее, луна спряталась за плотными облаками. Где-то в поле за нашей улицей послышался короткий отрывистый вой лисы, и потом вновь воцарилась тишина.

На следующий день была суббота. Когда Ханна спустилась к завтраку, мы уже проснулись и ждали ее на кухне. Ханна замерла, поскольку не ожидала увидеть нас вместе за столом. Она повернулась к Дагу.

— Я не хочу, чтобы она здесь находилась, — сказала Ханна. — Она снова сделает мне больно. Не позволяй ей причинять мне боль, папочка!

— Ханна, — спокойно произнес Даг. — Прекрати. Прекрати немедленно. Мы знаем, что ты толкнула Тоби.

Ханна метнула на меня взгляд, а затем повернулась к отцу. Она сложила руки на груди.

— Я этого не делала.

— Нет, делала, Ханна, — сказал он. — Столкнула… и мне известно, что ты обижала его раньше.

Ханна выглядела как любой ребенок ее лет, чьи планы рухнули. Она стояла, ростом меньше четырех футов, на ногах тапочки с Винни-Пухом, руки сжаты в кулачки. И вдруг, испустив дикий визг, она бросилась на Дага и принялась колотить его в живот.

— Перестань, — сказал он, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки; его лицо покрылось красными пятнами. — Перестань сейчас же. Я требую, чтобы ты объяснила, почему ты так себя ведешь. Почему хочешь сделать больно Тоби? Нам? Мы твои мама и папа и мы любим тебя.

— А я вас не люблю. Я ненавижу вас. И я всем расскажу о том, что вы сделали. Мне обо всем известно, я донесу на вас. Я пойду в полицию!

Даг отшатнулся, услышав эти слова, и я увидела торжествующую улыбку на лице Ханны. Я подошла к ней.

— Хорошо, — сказала я как можно спокойнее. Она остановилась, застыв от изумления. — Давай. Расскажи в полиции обо всем, что тебе известно, и мы с твоим отцом окажемся в тюрьме — а тебя передадут органам опеки. Догадываешься, что это означает?

Ханна помедлила, внимательно изучая меня, мне был хорошо знаком этот взгляд — пугающе взрослый, оценивающий, расчетливый.

— Туда отправляют детей, у которых нет мамы и папы, чтобы о них заботиться, — продолжила я. — Тебя пошлют в детский дом, где будет много других детей, где ты будешь делать то, что тебе скажут. Ты не сможешь взять ничего из своих вещей, там не будет той вкусной еды, которую ты любишь. Похоже на школу, только семь дней в неделю под присмотром взрослых, которые заставят тебя следовать их правилам. Ты этого хочешь, Ханна? Действительно?

— Мне наплевать, — сказала она, но я услышала сомнение в ее голосе. — Я ненавижу тебя. Я ненавижу и тебя, и папу, и Тоби. Все равно не хочу здесь оставаться.

— Если тебе этого хочется, тогда вперед, — сказала я спокойно. — Иди и расскажи всем, кому сочтешь нужным.

На секунду она замолчала, я переглянулась с Дагом, стоявшим в другом конце комнаты. И потом, совершенно внезапно, я увидела, что ее внутренняя борьба завершилась. Она села к столу и насыпала себе в миску хлопья Шреддиз. Мы взяли ее на слабо, и по крайней мере, на тот момент это сработало.

Этот эпизод послужил началом нашего непростого перемирия, настороженного сосуществования, построенного на недоверии, в течение которого мы держали данное себе обещание ни на секунду не оставлять Ханну наедине с ее братом, постоянно прибегая к изнурительной системе кнута и пряника, чтобы заставить Ханну ходить в школу и контролировать ее поведение. На какое-то время воцарился мир. Точнее, на пять лет, пока ей не исполнилось тринадцать.

В одиннадцать