Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Пойдемте со мной, – Паша махнул нам рукой, – всего минута. Я вам кое-что покажу, и будем ужинать.

Мы прошли за ним в следующую комнату мимо темного бархатного дивана, канделябров на стенах и деревянных полок с книгами до самого потолка. За нами, стараясь не стучать по полу тростью, сильно хромая, шла Ангелина Николаевна. Через пару секунд мы все оказались в комнате с длинными тяжелыми портьерами, узкой кроватью, иконами в красном углу, еще большим, чем предыдущей, количеством книг и массивным резным бюро, над которым на стене висел поколенный портрет молодой красивой девушки с длинными волосами – сверху почти черными и собранными в прическу, внизу – спускавшимися на плечи завитыми локонами, цвет которых переходил в необычный красновато-медный. То же было и с глазами – издали они казались карими, но стоило подойти поближе, как их цвет менялся на коричнево-красный. Я подумала о том, что у художника был дефицит красок, а ехать за новыми было далеко. Рот девушки был маленьким, а губы нельзя было назвать полными, однако, тонкими они не были, к тому же, создавалось впечатление, что всё то время, пока с нее писали портрет, она о чем-то думала, и оттого слегка сжала губы, добившись этакого эффекта Джоконды. У нее был прямой греческий нос и аккуратные темные брови дугой, а белые руки, сложенные на фоне темно-коричневого платья с пышным кринолином – и правда, как у Джоконды, достаточно сильно бросались в глаза. Из украшений на ней были серьги с овальными жемчужинами и жемчужное же золотое кольцо. Надпись на маленькой черной табличке, сделанная золотыми буквами внизу, гласила, что на портрете изображена дочь полковника Николая Михайловича Кологривова – Софья Николаевна.

Я быстро перевела взгляд на Пашу и увидела, что он застыл перед портретом девушки с совершенно благоговейным взглядом. Мне показалось, что, если бы сейчас началось землетрясение, он бы не заметил его и так и простоял бы у ее портрета, пока дом не развалился.

– А это – портрет нашей местной знаменитости, – тихо сказала Ангелина Николаевна.

***

Весь день меня преследовало одно желание – лечь. Именно поэтому было так странно лежать в темной каморке, выделенной нам с Ирой, отчаянно пытаться уснуть, но к часу ночи так и не суметь это сделать. Я поворочалась на своей узкой кровати, протянула руку и дотронулась до Иры, которая как-то особенно громко засопела – от прикосновения подруга тут же затихла, издала звук, похожий на писк и отвернулась к стене.

После ужина (или позднего обеда) директриса провела нам короткую экскурсию по музею. Помогал ей Паша. Из разговоров я поняла, что работают тут еще две сотрудницы, но сейчас они все в отпусках, и Ангелина Николаевна, несмотря на «определенные трудности», как она назвала свою хромоту, вполне справляется одна. Да, впрочем, в июле в музее будет тишина – приедут, быть может, пару раз какие-нибудь туристы из города, а, в общем, месяц обещает быть достаточно спокойным.

Первая комната, которую нам показали после того, как мы едва выбрались из-за стола с животами, набитыми котлетами, пюре и заварными из местной кулинарии, была как раз той, в которой висел портрет красивой барышни. Уже тогда, когда мы впервые подошли к портрету, мне стало понятно, что именно об этой девушке, назвав ее «Черной Софьей» обмолвилась Оля из компании археологов. Вспомнился мне и убийственный взгляд, который бросил на нее Паша.

– Расцвет, скажем так, усадьбы, связан, безусловно, с периодом, когда его хозяином был Николай Михайлович Кологривов – отец этой девушки Софьи, – говорил Паша. Здесь устраивались благотворительные обеды и балы, салоны и даже научные чтения, поскольку сам Кологривов был очень образованным и ценил научные новшества. Конечно, многое здесь связано и со ссыльными поляками – в соседней комнате есть экспозиция, посвященная людям, которые находились здесь на житье.

– А что же дочь Кологривова – Софья? – вдруг спросил Дима, кивнув на портрет, – о ней есть какие-то свидетельства, кроме портрета? Мне кажется, многие интересуются ее судьбой.

– Есть, – как-то слишком медленно и загадочно проговорил Паша, поворачивая к нам, и я явственно услышала, как его голос задрожал, – однажды она пропала, и с тех пор ее больше никто не видел, – он спохватился, увидев наши ошарашенные лица и вдруг как-то порывисто и резко произнес, – Давайте пока лучше пойдем и поглядим на выставку про ссыльных. Там много интересных документов и фотографий.

Я прокручивала это в своей голове весь оставшийся вечер. Во-первых, Павел был неглуп и ясно понимал, что мы станем его допрашивать об этой истории. Хочешь – не хочешь, а трехнедельное пребывание в Поречье так или иначе заставит нас жить жизнью его тогдашних хозяев. К тому же, Паша явно о чем-то умолчал, а Ангелина Николаевна вела себя так, будто они уже давно заключили какое-то соглашение, касающееся Софьи. И вот сейчас, когда мне не спалось, все это, точно назло, застряло у меня в голове. Я почти ничего не знала о Софье Кологривовой, кроме того, как она выглядела, а еще что она пропала и что к ней, кажется, очень сильно неравнодушен Паша.

Я одернула себя за эту мысль.

«Какой же бред, Поля. Она умерла сто лет назад. Даже если прожила еще долго после того, как пропала, все равно прошло почти сто лет. А, впрочем, ведь тебя в твоем случае такая мелочь, как смерть, совсем не волнует, не так ли?»

Весь прошедший день казался теперь то ли полусном, то ли днем, поделенным на два. Я встала с постели и, нашарив в темноте на полу сумку, вытащила из нее длинную шерстяную кофту на пуговицах. Мне показалось, что в сочетании с пижамой ее вполне достаточно для того, чтобы выйти на улицу подышать свежим воздухом. В конце концов, кому я здесь нужна? Я вышла через черный ход, через который было удобнее всего заходить в нашу пристройку. Служебных помещений было два – собственно, в них мы и расположились: я и Ира в одной каморке, Дима и Паша – в другой. Ангелина Николаевна, отдав ключи Паше, после нашей экскурсии направилась к себе – жила она совсем рядом.

Вырвавшись на воздух, я осознала, что дождь, хоть и идет, но теперь стал совсем слабым. У меня мелькнула надежда на то, что он прекратится, но проверенная веками примета говорила об ином.