Другая сторона стены - Надежда Черкасская

впору было лишь выть и звать на помощь. Тогда я, сидя в снегу, принялась расстегивать ремни на лыжном ботинке, хотя и понимала, что это ничего мне не даст – если я не смогу идти в лыжах, то по снежным сугробам без них я просто не выйду из леса, тем более, до наступления темноты. Высвободив ногу, которая все так же болела, я постаралась встать, опершись на дерево и подумать, что можно сделать.

Судя по всему, тогда было почти четыре часа пополудни, а это значило, что продержаться нужно еще хотя бы два – отец приедет со своего заседания, спохватится и помчится в лес выручать меня. Пожалуй, стоило подождать. Но я не учла того, что в лесу стало намного холоднее, чем было, и хотя, конечно, за два часа я не должна была умереть от холода, все же замерзнуть могла очень сильно.

Прошло с полчаса, когда из-за нестерпимой боли в ноге я поняла, что силы начинают оставлять меня. Лес потемнел, вдали раздавались крики и стук дятла о кору дерева, каркали черные вороны – мудрые вестники беды или счастья, холодя лицо, падал крупными хлопьями мягкий снег. Хотелось есть и пить – в горле давным-давно пересохло, быть может, не столько от жажды, сколько от страха и неизвестности. Стараясь не выглядеть жалкой и трусливой перед самой собой, я огляделась и громко закричала то, что первым пришло мне в голову:

– Ау-у! Помогите, кто-нибудь!

Конечно, никто не отозвался. Нужно было либо ждать отца, либо попытаться выбраться из леса самой. Я пошевелила ногой – она отозвалась на мои попытки новой волной резкой боли, но, мне подумалось, что можно постараться доковылять хотя бы до края леса, взяв лыжную палку наподобие костыля.

Несколько шагов мне все же удалось сделать, хоть это и было сложно, но слабость тогда уже почти полностью овладела телом. Сумерки наступили быстро, накрыв меня своим сизым холодным платком.

И вдруг позади раздался крик, который сначала показался мне похожим на детский. От неожиданности и слабости я снова покачнулась, попыталась обернуться, чтобы увидеть кричавшего и вздрогнула, когда из-за черного ствола дерева на меня воззрились два светящихся зеленых глаза.

– Мауриций! – раздалось вдруг откуда-то из-за деревьев. Голос не был мне знаком, да к тому же, в нем слышалась какая-то странность, но я никак не могла понять, что меня смутило. Впрочем, мне было все равно – в лесу был кто-то двуногий, кто мог меня спасти, и это, разумеется, несказанно радовало.

Через несколько секунд из-за деревьев показался высокий стройный силуэт, который из-за быстро уходящего света было сложно разглядеть издалека, однако, я понимала, что это молодой мужчина, который опирается на палку для того, чтобы было легче идти по снегу. Кот снова зыркнул на меня своими глазами, громко мяукнул несколько раз и метнулся обратно к хозяину, который, как я теперь уже поняла, спешил именно ко мне.

Когда человек приблизился, разорвав керосиновым фонарем сумеречные путы, и склонился надо мной, я увидела красивое лицо с огромными зелеными глазами, шапку густых волнистых пепельно-русых волос и прямой профиль.

– Вы звали, – без лишних слов, словно ему было сложно говорить, произнес он, – где у вас болит?

Я промычала что-то неясное, показав на ногу. Человек коротко кивнул и, легко подняв меня на руки, понес дальше в чащобу, в противоположную от моего дома сторону.

– Мауриций, домой! – приказал он коту, и я увидела, как лохматое пятно вприпрыжку побежало вперед.

– Куда вы меня несете, если я живу в другой стороне? И кто вы? – спросила я, уже понимая, что через несколько минут нарушу главный запрет отца, потому что и внешность, и одежда, и манера речи человека, и даже имя его кота говорили о том, что нашел меня один из ссыльных.

– Ян Казимир Маховский к вашим услугам, ясная панна, – твердо произнес он, – и можете не бояться, я не то что вас не убью – я вас живо поставлю на ноги.

***

В коллекции редкостей моего отца можно было встретить всё что угодно. Были там не только саквояжи с наборами для поимки упырей, но и старинные карты звездного неба, колоды оракулов вроде таро и Ленорман, скандинавские руны, вырезанные на кусочках минералов. Была у него и штука, которую он почему-то держал в стеклянном футляре на бархатной подушечке – маленькая вилкообразная кость с двумя рожками. Кивая на нее, отец рассказывал мне еще тогда, когда я была маленькой, что кость эта – не простая, а ведьминская, и взята для особого ритуала.

Ведьмы убивали кота, и, кажется, обязательно черного – конечно, именно черным котам всенепременно приходится за всех отдуваться, вот ведь трагедия масти! – а потом варили его мясо. После этого осматривали кости и вот, когда находили эту особую кость в виде вилки, забирали ее. Отец говорил, ведьмы верили – а может, оно так и было – что кость эта, стоит только положить ее в рот, сделает своего хозяина невидимым. Я не спрашивала, пробовал ли отец провести этот ритуал, да и сама не стремилась даже проверить – хватало греха уже в том, что мы держали все это дома. Но делать было нечего, раз уж отец всем этим так увлекался.

Я оказалась в неловком положении и вдруг подумала, что мне хочется просто исчезнуть или стать невидимой, а для этого не хватает этой самой ведьминской кости. Глядя на Мауриция, сонно жмурившегося и удобно расположившегося напротив меня на печи, я подумала, что он для ее добычи не подойдет – кот был серым, к тому же, котов я любила, и никогда бы не сотворила ничего подобного.

Изба, в которой разместился мой новый знакомый, была совсем не примечательной. Печь, какая-то низкая, но широкая лавка, на которой он, очевидно, спал, а теперь сидела я, в углу на столе, около лавки золотилось мягкое облако света керосиновой лампы. В другом углу, на который падал мой взор, стоял прямоугольный сундук, покрытый отрезом белой ткани, на нем стояли две сильно коптящие свечи в низких дорожных подсвечниках. Огоньки трепетали, а свечной жир скатывался и капал в потемневшие медные чаши. Над всем этим на фоне беленой стены темнело большое католическое распятие. Я подумала, что, если бы отец увидел, где я нахожусь, он бы впал в глубокий обморок – тридцать с лишним лет назад он был одним из тех, кто подавлял первое восстание[3].

И все-таки я была там. Пока я сидела на лавке, вытянув ногу и стараясь как