Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

— идея смерти, которую он часто изучал и над которой часто размышлял, и другое дело — оказаться перед трупом. Когда-нибудь нужно будет подумать о том, имеет ли это отвращение какую-то невротическую причину. В конце концов, если подумать, куриное бедро или свиная отбивная вызывают у него не отвращение, а совсем иные чувства, хотя они тоже куски мертвых существ. Значит, у него тоже есть нелепая мысль, что смерть заразна и от нее надо держаться подальше.

Он сел на скамью, принял строгую позу и стал ждать, пока пройдет столько минут, сколько полагается для должного почтения. Уже вставая, ученый заметил, как сбоку от него опустился на колени кто-то в темной рясе. Фрейд узнал плоский затылок Анджело Ронкалли и не ушел, а стал ждать, пока тот закончит молиться.

— Добрый день, доктор, — шепнул ему Ронкалли.

Хотя лицо у послушника было свежее, было видно, что он провел ночь без сна.

— И вам добрый день, Анджело, — ответил Фрейд и кашлянул, прочищая горло: обстоятельства обязывали его говорить вполголоса, а он к этому не привык. — Счастлив видеть вас: я боялся, что у меня больше не будет такой возможности.

Ронкалли вынул из внутреннего кармана рясы белый сверток и тихо сказал:

— Это вам от папы.

Фрейд инстинктивно взглянул на катафалк и представил себе, что папа поднял ладонь, приветствуя его. Через секунду доктор сжимал в руке маленький сверточек, внутри которого пальцы чувствовали знакомую форму.

— Там ключ? — удивленно спросил он. — Что это? Подарок?

— Возможно, да; в определенном смысле. Слушайте меня внимательно, доктор, потому что, боюсь, это последний раз, когда мы видимся. Через несколько дней в Сикстинской капелле соберется конклав, чтобы выбрать нового папу. Этот ключ — единственный, который открывает крошечную комнату наверху; я вам скажу, как туда пройти. В ней есть закрытое решеткой окошко, которое выходит прямо в капеллу. Оттуда вы сможете видеть и слышать все, что будет происходить во время конклава.

То малое количество воздуха, которое еще было в легких Фрейда, со свистом вырвалось наружу из его рта. Из хаоса его мыслей выделилась одна, но прежде, чем ученый смог додумать ее до конца, снова зазвучал голос Ронкалли. И этот тихий голос показался Фрейду громом старинной пушки.

— Наша вера так велика, что даже две тысячи лет интриг не могут ее повредить. Весь этот дворец, капеллы, коридоры и комнаты созданы так, чтобы тайны не оставались тайнами, в том числе те из них, которые даже сам Бог отказывается выслушивать на исповеди. Именно поэтому в молитве «Отче наш» сказано: «прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим». Давая вам этот ключ, папа хотел уплатить вам свой долг за то, что подслушивал вас. Это больше не расследование, доктор Фрейд; это поручение, которое он доверил вам. В этом тайном закутке вы будете видеть и слышать, а сами будете не видны и не слышны, и узнаете, будут ли те три кардинала набирать больше всего голосов.

— Даже и не думайте об этом, Анджело, — прошептал Фрейд, оглядываясь. — Вы действительно думаете, что я смогу прятаться в комнате и подслушивать во время самой секретной церемонии в мире?

— Я полагаю, что вы будете в хорошем обществе.

— Что вы имеете в виду? — спросил Фрейд, встревожившись еще больше.

Анджело Ронкалли в ответ только улыбнулся. Эта обезоруживающая улыбка напомнила Фрейду одну патологию, которую он наблюдал у некоторых своих пациентов, в основном у мужчин. Она напоминала доктору веселую паранойю. Эти пациенты часто не могли понять, по какой причине родные заставляют их терпеть его посещения, однако без труда соглашались обследоваться по его методике. И даже проходили обследование с тем веселым и полным удивления интересом, с которым они проводили свою повседневную жизнь в мире, состоящем из красоты, цветов, доброты и щедрости.

Фрейд много раз задавал себе вопрос: справедливо ли, чтобы самонаблюдение по методу психоанализа лишало этих людей иллюзии, что они живут в идеальном мире, и заставляло не только видеть неидеальную и часто жестокую действительность, но еще и принимать ее?

— Я хотел сказать, что в этой комнате бывали папы и кардиналы, святые и государи. Среди них были те, кто слушал и смотрел ради своей личной выгоды, но были и те, кто помогал Святому Духу сойти на души участников конклава: помоги небу, чтобы потом небо помогло тебе.

Да, Анджело сумасшедший, как те его радостные пациенты, и он тоже будет сумасшедшим, если примет это предложение. Но, хотя Фрейд не был ни святым, ни искателем выгоды, мысль исследовать таким образом конклав — коллективную совесть мира манила его, несмотря на все логические рассуждения.

— Я все понимаю, — Фрейд снял очки и протер их носовым платком, — и польщен тем, что услышал. Но какой во всем этом смысл? Если один из этих троих будет избран папой, что я смогу сделать? Кричать через решетку, как будто мой голос — голос Бога?

Анджело Ронкалли вздохнул: настало время открыть последнюю тайну, ту, которую не было бы нужно сообщать доктору, если бы Лев был жив. Тайну, которая не понравится доктору Фрейду. Возможно, из-за нее он ответит отказом.

— Папа выбрал вас не только из-за ваших несомненных дарований, но и еще по одной причине — из-за вашей национальности и ваших связей при австрийском дворе.

Фрейд посмотрел на послушника изумленно и растерянно; на лбу доктора появились глубокие складки, затем он снова надел очки, сложил руки на груди и опустил голову, словно желая положить ее на воображаемую плаху. А Ронкалли продолжал говорить:

— Уже много столетий действует постановление, согласно которому императоры-католики Священной Римской империи могут запретить избрание папы. Это называется ius exclusivae — «исключительное право». Последним императором, который применил свое право вето был дядя вашего Франца-Иосифа, австрийский император Фердинанд, который использовал его против кардинала-итальянца в 1846 году. Среди нынешних правителей только император Франц-Иосиф имеет такую привилегию. Папа в обмен на какие-то уступки — какие именно, я не знаю, получил от императора обещание применить это древнее право.

Ронкалли помолчал, давая Фрейду усвоить то, что было сказано: на лице доктора, пока тот слушал, отражалось что-то среднее между недоверием и досадой.

— Я надеюсь, доктор, что вы поняли меня и не истолковали мои слова в дурную сторону. Выбирая вас, папа Лев предвидел все. Через вас он доверил Богу свою последнюю надежду не допустить, чтобы первым папой двадцатого века стал недостойный и опасный человек.

От этих слов Ронкалли ученый почувствовал себя мифологическим героем, которого боги приговорили к вечному наказанию. Героем из-за поручения,