Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

и одним кошачьим прыжком обогнал его. Ни чуда, ни поддержки де Молины. И дьявол сильнее высунул свой хвост: на следующем голосовании результат у Сарто поднялся до тридцати пяти голосов, а у Рамполлы упал до шестнадцати. Это был огромный позор, и такой же огромной была ярость Рамполлы оттого, что его загнали в угол, не оставляя пути для почетного отступления. И так поступили именно с ним, кардиналом-секретарем! Эти псы уже готовы вцепиться зубами в раненого вожака, но они плохо знают Мариано Рамполлу из рода графов Тиндаро, у которых на гербе девять шаров и два льва, стоящие на задних лапах один напротив другого. На львах даже есть золотые короны!

В эти минуты у Зигмунда Фрейда тоже было тяжело на душе: он готовился к отъезду, составляя, но лишь мысленно, список того, что нужно сделать. Пойти в банк: пусть там оформят чек, который он предъявит в венское отделение «Райффайзенбанка»; сумма получится весьма приличная. Купить подарки Марте и Минне, возможно, одинаковые, чтобы не оказывать предпочтения ни жене, ни любовнице. Упаковать полиграф, который больше помог ему добиться доверия Марии, чем глубже проникнуть в тайники сознания трех кардиналов. И в обоих случаях он потерпел полное поражение.

За последние двадцать четыре часа он два раза запрещал себе удовлетворить сохранившийся у него остаток любопытства. Он мог бы подняться в ту каморку за фреской Микеланджело и послушать новые голосования, но посчитал это бесполезным; бесполезной ему казалась сейчас и вся поездка в Рим, кроме денег, которые он заработал как профессионал очень легко, а в личном плане — ценой сильного утомления и большого напряжения. Только звон колокола Сикстинской капеллы два раза (днем второго августа и утром третьего) заставил Фрейда спуститься в ватиканские сады, чтобы посмотреть, какого цвета дым — черный или белый.

Услышав стук в дверь, он вздрогнул так, словно палач со своими подручными явился звать его на последнюю прогулку. Нет головы — нет и боли. Потом он представил себе, как окажется лицом к лицу с Марией, обнимет ее и услышит ее голос, который среди плача произносит «да». Но, открыв дверь, обнаружил, что оба ожидания были ошибками: перед ним стоял почти собрат — несомненно, врач, даже с кожаным чемоданчиком, говорившим о его профессии яснее, чем визитная карточка.

— Простите меня за вторжение, доктор Фрейд, — заговорил этот человек в очках и шляпе, носивший бородку. — Я бы позволил себе даже назвать вас «дорогой коллега». Я доктор Лаппони, и для меня величайшая честь познакомиться с вами.

«Так и есть, — подумал Фрейд. — Я не ошибся. Он действительно врач, и страдает тем ожирением от жизни в достатке, которого сам я всегда боялся». Ученый изобразил на лице подходящую случаю улыбку — одну из тех, которые глушат в зародыше любую просьбу. Достаточно улыбнуться одним ртом, без участия глаз, и собеседник поймет, что не должен приставать к тебе.

— Случилось ужасное несчастье, — продолжал говорить маленький медик (Лаппони был ниже Фрейда на целую ладонь). — Кардиналы были отравлены. И я как главный придворный врач пришел просить вас о помощи.

Фрейд замер на месте, сигара осталась висеть в углу рта. Через его ум проносились одно за другим предположения, в том числе мысль, что перед ним сумасшедший, страдающий манией лгать.

— Дорогой Каппони…

— Лаппони, — сразу же поправил его главный врач.

— Простите меня. Но я не врач, то есть я медик, но не в том смысле, что…

— Не беспокойтесь, доктор Фрейд, я знаю, какая у вас специальность. Я это знаю благодаря вашей славе, я также видел, как вы беспокоились о здоровье нашего несчастного папы Льва в самые последние дни его жизни. И раз он так верил в вас, я не вижу, почему бы и я не мог довериться вам. Кроме того, признаюсь вам, в разгар работы конклава чем меньше людей со стороны будет знать тайны Сикстинской капеллы, тем лучше.

Эти фразы Лаппони произнес тоном сообщника и в конце их прищурил один глаз. Фрейду показалось, что главный врач знает о тайной комнатке за фреской Микеланджело. Как бы то ни было, Фрейд, выполняя клятву Гиппократа, поневоле пошел с Лаппони. Пока они шагали по длинному коридору, который вел к кельям кардиналов, расположенным сбоку от Сикстинской капеллы, Лаппони объяснял Фрейду, что случилось, а тот слушал его с недоумением, которое становилось все сильнее.

Целых пятьдесят человек из шестидесяти двух участников конклава почувствовали себя плохо, и это была серьезная болезнь: по первым симптомам, которые главный врач заметил у некоторых из них, было более чем очевидно, что речь идет о тяжелом отравлении. Это трагическое событие было вдвойне, даже втройне тяжелым (слово «втройне» Фрейд заставил повторить несколько раз, потому что не понимал его значения). Во-первых, оно тяжело само по себе, во-вторых, из-за скандала, который может вызвать, в-третьих, из-за возможности, что конклав будет приостановлен. У Фрейда возникла догадка:

— Это не могла быть коллективная истерия, возможно вызванная напряжением?

— Когда рвота и диарея текут рекой, это не истерия, — ответил Лаппони, довольный тем, что может опровергнуть поспешно выдвинутую гипотезу столь знаменитого коллеги. — Однако эта реакция означает, что яд не полностью проник в кровеносную систему и внутренние органы борются, чтобы изгнать агрессора.

— А кто отравил кардиналов?

Лаппони остановился и загадочно улыбнулся Фрейду. Потом взял его за руку, и они вместе отошли к стене коридора. Главный врач, которому этого показалось мало, огляделся, сощурил глаза и, лишь окончательно убедившись, что их никто не подслушивает, обратился к своему более знаменитому коллеге:

— Похоже, что в этом замешаны… масоны, — последнее слово он прошипел, — римские или пьемонтские. Это был бы меткий удар — устранить кардиналов. В такой момент они могли бы обезглавить Церковь, а возможно, и Ватикан.

Фрейд, задетый за живое, начал возражать. Это только пропаганда, которую католики ведут против масонов, приравненных ими к анархистам и бомбистам. Возможно, когда-то, во время революционных событий в Европе, некоторые братья масоны могли замышлять такие покушения на коронованных особ, духовных или светских. Но сейчас, на заре нового века, это было бы просто смешно.

— Но я так не считаю, — продолжал говорить Лаппони, подмигивая Фрейду, словно прочитал его мысль. — Я думаю, это сделал кто-то из кардиналов. Отчаянный поступок, возможно, чтобы помешать неприятному для него исходу выборов. Я хорошо знаю тайны и заговоры, которые свили себе гнездо среди этих стен. Разумеется, я ничего вам не говорил, дорогой коллега.

Хотя Фрейд никогда не был силен в математике, он быстро сложил известные ему сведения с фактами