Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

Опять не то. Мария не сказала бы ни «эго», ни «безгранично». Из-за всех мер предосторожности, которые он приказывал себе соблюдать в своей работе, чтобы не возник проклятый «перенос» — взаимное влечение между аналитиком и пациентом, он теперь был не в состоянии войти в свои чувства и в чувства Марии.

— Ты упустил свой случай доктор, и самое печальное то, что ты и меня заставил его упустить.

Вот это верно. Возможно, этот ответ был бы самым логичным и самым вероятным: он прямой, простой и без недостатков, почти как она.

А в это время звон колоколов быстро разносился по Риму. Сначала он мешал Фрейду: ученый больше не мог сосредоточиться ни на чтении, ни на образе Марии. Но через минуту Фрейд понял, что могло произойти, услышал голоса вдали и осознал, что это не шум уличной драки, а крики радости. Значит, папа избран.

Сначала ему стало любопытно, но печальное равнодушие тут же погасило этот интерес. Ему было даже не важно, сделали папой Рамполлу или нет. Рамполла на папском престоле был бы ему неприятен только из-за того, что это беспокоило бы душу Льва, хотя Фрейд не верил в существование душ. Было бы прекрасно, если бы души существовали: это придало бы больше значения отношениям между смертью и жизнью. Но, как сказано в старой еврейской поговорке, Бог этого просто не захотел.

Фрейд закрыл окно, чтобы не слышать праздничных криков, и снова погрузился в книгу Гёте. И потерял счет времени: чем приятнее занятие, тем быстрее проходит время. Поэтому слишком быстрым оказалось возвращение доктора в реальный мир, когда раздался настойчивый стук в дверь. Когда перед его глазами возникло лицо де Молины-и-Ортеги, это было для ученого как удар по щеке. На этом лице была улыбка — нет, даже больше: оно сияло.

— Добрый день, доктор Фрейд. Для меня огромное удовольствие снова увидеть вас.

Резкий спад давления при быстром вставании с кресла заставил ученого покачнуться.

— Вы хорошо чувствуете себя? — спросил кардинал, идя ему навстречу.

— Конечно, да; извините меня, ваше высокопреосвященство, я задумался.

— Раз так, хорошо; вы сейчас видите меня здесь потому, что я принес вам великолепную новость. — Молодой прелат раскинул руки, словно желая обнять Фрейда. — У нас есть папа!

Любопытство снова всплыло на поверхность сознания и стало настойчивым. Фрейд молча ожидал, что де Молина скажет дальше; так молчал когда-то Аарон, увидев своего брата Моисея, который спускался с горы, неся скрижали Завета. Слова, которых ждал ученый, не были словами Бога, но все же были важнейшей новостью, касавшейся последователей Господа.

— Он еще не успел показаться народу на балконе, — продолжал говорить де Молина, — но толпа уже собирается. Я пришел сообщить вам об этом заранее. И мне было приятно встретиться с вами, поэтому я позволил себе обойтись без посредников и посланцев.

— Я… я… буду счастлив встретиться с ним. И… кто же избранник?

— Какой же я дурак! — Де Молина ударил себя ладонью по лбу. — Как вы могли это знать? Избран его высокопреосвященство, достопочтеннейший патриарх Венеции Джузеппе Сарто; он взял себе имя Пий Десятый в честь своего великого предшественника Пия Девятого, нашего последнего короля. Прошу вас, идемте со мной, доктор: новый папа ждет вас, и, не знаю, по какой тайной причине, он уже проявил ко мне особое благоволение. Я вижу, что вы озадачены, доктор. Возможно, вы не ожидали его избрания? Не говорите мне, — де Молина подмигнул, — что у вас был свой кандидат.

Вместе с де Молиной, державшим его под правую руку, Фрейд прошел по длинному коридору до главной лестницы. В одной из выходивших на нее комнат — в маленькой гостиной, куда имели доступ только высокопоставленные сановники папского двора — шел пролог пьесы, которую можно было назвать трагедией или комедией жизни. Той пьесы, которая привела его в Рим. Ему почти казалось, что он слышит крики первой жертвы и ее убийцы; он старался услышать главное — голос того, кто послал убийцу, чтобы попробовать его узнать.

Каким бы ни был этот голос — низким или высоким, басом или тенором, он проник и в уши несчастной Крочифисы и убедил ее отдать его обладателю частицу ее юности (какую частицу, Фрейд не знал). О ее невинности Фрейд не стал бы держать пари. Чей это был голос? Рамполлы, которому он помешал стать папой? А может быть, Орельи, хмурого и холодного как лед камерлинга, который однажды уже был кандидатом на престол? Или самого неспокойного де Молины, который был чересчур вежлив, когда говорил ему о чудесном будущем пути Пия Десятого. А возможно, ни одного из трех, если странный ум Льва был полон не Святым Духом, а в первую очередь духом вина «Мариани» с перуанской кокой. Эту гипотезу не стал бы недооценивать Шерлок Холмс.

— Ах, доктор, если бы я только мог говорить с вами, я бы вам рассказал, что произошло. Но вы знаете: я не могу, это был бы ужасный грех. Я не мог бы сделать этого даже, если бы лежал на той вашей кушетке, несмотря на врачебную тайну, которая гарантирует ваше молчание; не мог бы, даже если бы загипнотизировали меня. А может быть, смог бы? Что вы об этом думаете?

— Если существует способ сказать мне что-либо, чтобы открыть мне эти тайны и не понести наказание от Бога, я бы охотно применил этот метод, и я к вашим услугам.

Де Молина высвободил свою ладонь из-под руки ученого, потом остановился, поглядел на него, качая головой, и звонко рассмеялся.

— Если бы вы были католиком и вас просвещала благодать, я бы посоветовал вам поступить в Общество Иисуса. Только истинный иезуит мог бы сравниться с вами в остроумии. Но мы уже пришли, а потому продолжим наш разговор позже. Мне любопытно и забавно общаться с вами, доктор.

Зигмунд Фрейд не успел ответить на эти слова: дверь открылась, и он увидел большую комнату, где слуги в ливреях и благородные особы в пурпуре суетились вокруг человека, уже одетого в белое. Насколько предыдущий папа был худым и маленьким, настолько же новый оказался румяным и дородным.

Фрейду он не понравился с первого взгляда, и ученый решил, что причина в ощущении, будто Пий незаконно занял чужое место, будто этот папа ненастоящий. В семье тот, кто чувствует себя жертвой остальных, иногда может дать себе волю в истерии, но он, доктор