Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

— Что же вы будете делать теперь?

— Сейчас вернусь в Ватикан, а что потом… кто это знает? — Август от души рассмеялся. — Никто не знает будущего, особенно в Риме. Я не монах и потому свободен служить тому, кого посчитаю самым достойным. Лев был таким, и он хорошо сделал, когда выбрал вас.

— А я сделал неверный выбор.

— Нет, вы поступили правильно в правильный момент, как умеет делать каждый хороший еврей. Это потом наверху поменяли правила игры.

— Прощайте и спасибо, Август — шофер, тайный агент и даже философ, — сказал Фрейд и протянул ему руку.

— Я предпочитаю «до свидания». «Прощай» говорят врагам и женщинам, которых любил.

На этот раз Зигмунд Фрейд не пожалел денег и заплатил за целое купе, в котором разместил весь свой багаж. Только полиграф ехал отдельно. Если аппарат не потеряется, Фрейд встретится с ним в Вене.

В восемнадцать часов две минуты поезд отправился в путь. В блаженном одиночестве Фрейд любовался в окошко покрытыми пышной растительностью и согретыми солнцем сельскими окрестностями Рима и думал о том, что в Вене уже почти наступила осень.

Он представил себе праздник, который устроит в честь его возвращения терпеливая Марта, особенно когда увидит чек на крупную сумму, но надеялся, что радость и восторг все же не дойдут у нее до желания половой близости с мужем. Теперь ему показалось бы, что он занимается любовью с сестрой. А кровосмешение не входило в число его навязчивых идей, Фрейд лечил его как суррогат, как отклонение от действительно желанного объекта, которым могли быть отец или мать.

Свояченица Минна будет незаметно бросать на него вопросительные взгляды, пытаясь узнать, был ли он так целомудрен в Риме, как утверждает. Правда причинила бы ей боль, но они поклялись друг другу в честности и верности, хотя для женщины верность скорее этическое обязательство, чем моральное. И к тому же, если Август прав, Фрейд ее не предал даже с неизвестной синьориной из казино.

Мысль о женщинах неизбежно привела его к Марии, хотя его решимость стереть ее из своего сознания была тверда как железо. Но как он ни старался думать о Марии плохо, ему не удавалось ни обвинить ее, ни простить. Он был бы должен понять то выражение легкой грусти на ее лице, которое заметил, когда они еще занимались любовью. Принять огорчение от того, что Мария его обманывала, за грусть о прошлом, которую она станет чувствовать позже, после их прощания, было грубой ошибкой. Будь он более чутким и внимательным, они оба, может быть, не дали бы торжествовать этому змею де Молине.

Он закурил нежную сигару «Фонсека» — решил попробовать марку, которой пренебрегал ради других, более терпких или более дорогих. Потом развернул «Оссерваторе Романо». На второй странице была фотография двух американских боксеров, один был чернокожим. Автор статьи писал о них, что такой спорт оскорбляет Бога, и даже с горечью утверждал, что бой был договорной и проигравший спортсмен, который, однако, считался фаворитом, получил за поражение больше, чем заработал за всю свою карьеру. «Почти как я», — подумал Фрейд.

Тихий стук в дверь прервал чтение. Фрейд вынул билет и громко сказал:

— Войдите.

Если этот улыбающийся деловитый человек служил контролером на итальянских железных дорогах, то, несомненно, имел награду за отличную службу. Ученый еще сильнее поверил в это, когда вошедший заговорил на его родном языке. Контролер даже владеет иностранными языками! Он лишь тогда стал догадываться, что ошибся, когда образованный незнакомец произнес его фамилию:

— Вы, как я полагаю, доктор Фрейд.

Изысканные манеры, умиротворяющий тембр голоса и элегантная одежда. «Этот человек может оказаться джентльменом-грабителем и после первых принятых в обществе фраз очень вежливо приставить мне пистолет к горлу». Фрейд похолодел при мысли, что может лишиться чека, и слабо улыбнулся, не подтверждая, но и не отрицая, что он — это он.

— Разрешите мне представиться. — Незнакомец щелкнул каблуками и назвал свое имя: — Граф Николаус Сечен фон Темерин, в прошлом посол его императорского величества Франца-Иосифа, императора Австрии и короля Венгрии. А с завтрашнего дня я атташе Генерального штаба нашего монарха. Могу ли я сесть?

Фрейд начал вставать, но граф сел, не дожидаясь его разрешения. Поэтому ученый посчитал, что не обязан продолжать выполнение церемонии, которую к тому же не знал.

— Мы с вами никогда не встречались лично, — продолжал граф, — но можем сказать, что сотрудничали. Разве не так?

Граф кашлянул несколько раз, потом встал, и Фрейд был готов последовать его примеру. Но граф, убедившись, что дверь купе плотно закрыта, сел на край дивана. Его лицо оказалось очень близко к лицу Фрейда — слишком близко, как посчитал доктор. Кроме того, это мешало Фрейду при курении шевелить руками как положено: он рисковал воткнуть соседу в глаз горящий конец сигары.

— Я восхищаюсь вашим молчанием, доктор Фрейд, и я не единственный, кто высоко ценит ваши способности. Однако я имею честь сообщить вам, что наш премьер-министр, Эрнест фон Кёрбер, с удовольствием встретился бы с вами, чтобы передать вам похвалу его императорского величества за то, что вы точно и скрытно исполнили тяжелое и трудное поручение. Эти два качества — точность и скрытность — были бы весьма рады использовать наши секретные службы, разумеется соблюдая должную скромность в отношении вашей профессиональной деятельности. — Граф Сечен отдышался, потом осторожно огляделся и, понизив голос, сказал: — Видите ли, при дворе ходят слухи, что принцесса София, жена эрцгерцога Фердинанда, наследника престола, страдает истерией, причем, если мне позволено это сказать, на сексуальной почве. Двое детей за два года брака — это, кажется, слишком. Император боится, что такая наклонность может каким-то образом навредить уму ее супруга. Поэтому вам бы следовало выяснить, действительно это естественное предрасположение или она притворяется, интригуя ради какой-то непонятной цели. Мы можем рассчитывать, что вы проведете это расследование во имя родины?

Фрейд дал графу Сечену слово провести это расследование, но с условием, которое прошептал ему на ухо: чтобы, если Хоакин де Молина-и-Ортега когда-нибудь будет близок к избранию папой, император наложил свое вето на его кандидатуру. Граф улыбнулся, и Фрейд улыбнулся тоже: в сущности, шутя можно сказать все, даже правду.

Оставшись один, Зигмунд Фрейд вынул из сумки черную записную книжку. Толчки поезда мешали ему писать плавно, но он должен был зафиксировать эти мысли на бумаге. Может быть, однажды, когда мир совсем сойдет с ума и жажда власти приведет к войне гигантского размера, они окажутся пророческими. Он всегда считал, что эротический импульс