Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова

альфонсах год-другой перекантоваться? Но чтобы такой терминатор на какие-то выдумки был горазд — этого, за ними не замечено, нет. Да и для чего Симонову выдумывать, врать, что тажин тот не Студневу, а Авроре предназначался?

— Симонов пытался выгородить Воробьеву, привлекая наше внимание к Авроре и Сайко. Кажется, ему неизвестно, что мы знаем, что это именно Елена Воробьева достала яд через брата. А может, ему все известно, и это просто какой-то ход с его стороны. Он все время пытался навести наши подозрения на Сайко, — сказала Катя. — И когда я там в больнице Сайко увидела, я… Одним словом, я эти показания Симонова вспомнила.

— Сайко тоже жук хороший. Ишь ты — повар… Доберусь я до этого повара — пух и перья только полетят, —пообещал Лесоповалов мрачно, — вообще Никита что-то уж очень миндальничает с этой бражкой ресторанной! И Петровка тоже миндальничает. Все комбинации комбинируют, трупы коллекционируют. А по-моему, надо знаете как, Катя?

— Как?

— Всех в предвариловку для начала на десять суток. Живо все разговорятся и все сразу вспомнят.

— И все же, Константин, мне кажется не слишком правдоподобным тот факт, что в тот самый первый раз яд на самом деле предназначался именно Авроре, а Студнев попробовал этот отравленный тажин чисто случайно, — сказала Катя. — Когда затевают такое преступление, как отравление, таких промахов не совершают.

— Совершают, спорим? — усмехнулся Лесоповалов. — Хотите, пример приведу?

— Если сможете.

— В прошлом году на «Гамлета» с женой ходили, — со скромной многозначительностью изрек Лесоповалов, — там в конце спектакля король яд в кубок — плюх, ну, чтобы Гамлет-принц во время спарринга с противником горло промочил и коньки отбросил. А королева-мать сама кубок взяла. Король ей: не пей вина, дура — ласково так, подлец. А она ему — а я пить хочу. И выпила.

— И откинула коньки? — спросила Катя невино.

— А то нет. Не сразу, правда, через пару фраз. Вот как бывает. Там тоже яд был замедленного действия, как и наша тошниловка.

— Да, вы правы, классика иногда дает верные подсказки. Особенно Шекспир. — Серьезно, стараясь не показать вида, заметила Катя. — А вы, Константин, часто по театрам с женой ходите?

— Редко. Когда ходить-то? Вкалываешь, как каторжный. Приедешь домой с происшествия — потный весь, грязный, пожрать охота, а тебе теща и жена дудеть начинают в оба уха — где был, почему дома не ночевал… Эх, жизнь наша, — Лесоповалов вздохнул, — а подруга у вас — интеллигентная девушка, образованная. Фоторепортер, художница. Из творческой семьи, наверное?

— У нее родители тоже журналисты.

— Ну, сразу видно — воспитание хорошее, правильное, — Лесоповалов помолчал секунду. — Я вот что тут подумал… Когда вся эта бодяга с отравлениями кончится — ведь кончится же она когда-нибудь, правда? Что если мне Анфису Мироновну как-нибудь в театр пригласить, — ну, чисто по-дружески… Как по-вашему — не обидится она? Я все же женат, скажет еще — клеюсь…

— Обязательно пригласите ее куда-нибудь, хоть «Гамлета», ей будет полезно отвлечься, — сказала Катя, сама сокрушенно подумала, что они с премудрой царевной-лягушкой Анфисой, видимо, ничего, ну совсем ничего не смыслят в мужских симпатиях и вкусах.

* * *

Родителей Мохова допрашивал следователь прокуратуры, и Никита Колосов был этому бесконечно рад: тяжкая участь сообщать матери и отцу о смерти единственного любимого сына выпала на этот раз не ему. В ходе осмотра в квартире Моховых и в офисе редакции журнала были изъяты два персональных компьютера Мохова и гора дискет, диктофон, пейджер, мобильный телефон, блокноты и записные книжки — в общем, все мыслимые и немыслимые носители информации. Чтобы проверить их все досконально, потребовался бы целый месяц. Ничего особого не дали и допросы. Родители Мохова были совершенно убиты горем — с ними было очень трудно беседовать. Коллеги по редакции терялись в догадках. Большинство их склонялось к мысли, что во всем виновата злосчастная рыба-фугу. Надо признаться, что журналистов в этом никто и не разубеждал. Колосов помалкивал, а следователь прокуратуры был слишком занят текущими процессуальными действиями.

Колосов видел, что «москвичи» — Петровка и прокуратура — все больше и больше забирают инициативу свои руки, и с этим тоже приходилось мириться. С обысков Никита несколько раз звонил Лесоповалову — после допроса Берг тот поехал в ресторан «Аль-Магриб», где из беседы с персоналом ему удалось узнать, что свой последний вечер Мохов провел именно там, в компании… Серафима Симонова.

— Тут свадьба была какая-то иностранная. Весь ресторан был закрыт на корпоративное обслуживание, — докладывал с места Лесоповалов, — а они вдвоем в отдельном кабинете гудели. Выпили порядочно, затем Мохов уехал, а Симонов остался и чуть бузу в зале не затеял.

— А на чем Мохов оттуда уехал? На такси? — спросил Никита.

— Узнаю, перезвоню.

Лесоповалов вскоре перезвонил, сообщив, что Мохов уехал из «Аль-Магриба» на своей машине «Фольксваген Гольф» серо-стального цвета.

— Я и не знал, что у него машина есть, — сказал он, — хотя кто сейчас у нас без колес? Ты с его отцом будешь говорить — узнай, что за машина и где он ее держал. Так, для порядка.

В принципе, наведение справок о машине было сейчас не первоочередной задачей, но Никита все же справки эти навел. По словам отца Мохова, сын его и утром уехал из дома тоже на машине — примерно около девяти часов. «Интересно, — подумал Никита, — а где сейчас „Гольф“? У дома его нет, у редакции тоже не было, быть может, он до сих пор стоит у…»

Однако в Серебряный Бор к ресторану «Расёмон» Никита добрался только к ночи, когда с обысками и допросами было наконец-то покончено. Серо-стальной «Фольксваген» Мохова действительно был припаркован на стоянке у ресторана. Никита обошел его. Подергал двери — заперто, сигнализация включена. В салоне — пусто, никаких вещей. Впрочем, что конкретно дает эта брошенная машина расследованию дела о уже трех умышленных отравлениях?

Кажется, ничего не дает. Можно осмотреть ее и завтра при свете дня. А сейчас просто вызвать патруль, чтобы они отогнали ее на стоянку ГИБДД. Он достал телефон и связался с ближайшим постом. Патруль обещал прибыть через четверть часа. Серебряный Бор был тих и темен, река катила свои спокойные прохладные волны. Пусто, тихо — ни прохожих, ни машин. Стеклянные в стиле хайтек витрины «Расёмона» тоже темны. Ресторан закрылся, не успев толком открыться.

Никита подумал — два ресторана в разных концах Москвы, два совершенно разных по стилю и духу места, а какая похожая судьба. Только «Аль-Магриб» с его восточной живучестью выкарабкался, восстановился, а вот этой японской шкатулочке уже не подняться…