Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова

Одна побольше, попросторнее — хозяйская, зимняя, с двойными рамами. Другая маленькая, летняя, для дачников. Второй этаж был похож на скворечник — крохотная мансарда с окном, смотрящим на реку. В общем, вид у домика был довольно симпатичный — чистенький, уютный, без затей. И уж совсем не походил он на мрачную избу на курьих ногах, которую все последние дни рисовало в качестве конспиративной квартиры изощренное Катино воображение.

В таком домике и правда хорошо было летом отдыхать, бить баклуши, пить на террасе чай с клубничным вареньем, слушать, как шумит яблоневый сад и поют на заре птахи. Лениво наблюдать, как среди кустов смородины шныряют соседские кошки и каждое утро то тут, то там на грядках появляется новый песчаный холмик — результат подрывных работ жуликов-кротов. Но заниматься в таком безмятежном пряничном домике раскрытием убийства, жертву, которого, по словам судмедэксперта (да Катя и сама видела), буквально растерзали на части, было, казалось, делом совершенно безнадежным. И от этого на душе у Кати снова стало неспокойно — пасторальные декорации вызывали смутную глухую неприязнь: Что, уюта захотела? Знаешь, где он, твой уют?

Катя усилием воли стряхнула Наваждение мрачных ахматовских строк. Ладно, там будет видно. Трубников продолжал стучать в калитку.

— Сейчас, сейчас, слышу, иду! Кто там? — донеслось из глубины сада.

— Вера Тихоновна, это я, Николай, — громко сообщил Трубников— Стучу вам, стучу…

— А я в сараюшке разбиралась, банка с купоросом куда-то запропастилась. — Калитка со скрипом распахнулась, и Катя увидела Брусникину. На вид ей было за шестьдесят — рыхлая, бледная, с усталым, покрытым сеткой мелких морщин лицом. Седые волосы на затылке собраны в жидкий пучок, на лбу — очки с толстыми стеклами. Одета Брусникина была в домашнее летнее платье из серого ситца в мелкий цветочек, явно сшитое по выкройкам какой-нибудь местной портнихи.

— Здравствуйте, милости прошу, — сказала она тихим бесцветным голосом, впуская Трубникова и Катю во двор. — А я вас с утра дожидаюсь.

— Добрый вечер, Вера Тихоновна, — Катя была сама вежливость и скромность. — Вот, если не стесню, разрешите пожить тут у вас дней десять. Вот деньги за дачу.

— Вас как звать? Екатериной Сергеевной? — спросила Брусникина, забирая деньги.

— Пожалуйста, зовите меня просто Катей.

— Ну, просто Катя… проходите, комнаты смотрите. Или вам комнаты мои сразу, не глядя, подошли?

— Вера Тихоновна, я ж говорил, объяснял вам, — смущенно кашлянул Трубников.

— Да помню, помню, Коля, из ума-то еще не выжила, — Брусникина покачала головой, разглядывая Катю — Какая вы молоденькая, ай-яй-яй… Я думала, что… ну, это неважно. Проходите, Катя, в дом, располагайтесь. С вами и мне, старухе, спокойнее… Вы что же, из милиции или этой, что раньше КГБ была, структуры?

— Я из милиции, — ответила Катя.

— А я думала, из этой самой… Они вроде сейчас такими вещами у нас занимаются, как в газетах пишут.

— Какими вещами? — спросил Трубников настороженно.

— Явлениями, — сказала Брусникина. — Я тут по телевизору все Секретные материалы смотрела. У них-то в Америке тоже не полиция такие вещи исследует, а специально подготовленные люди.

— Вера Тихоновна, а собака-то ваша куда подевалась? — спросил Трубников, явно пытаясь перевести разговор на другую тему.

— Сгинула, — Вера Тихоновна заботливо отвела от лица зазевавшейся Кати яблоневую ветку — он шли по дорожке к дому.

— Сгинула.

— Как сгинула? — удивился Трубников. — Я ж вчера приезжал днем — меня ваша дворняжка облаяла еще от самой калитки.

— То вчера, а то сегодня, — Вера Тихоновна говорила медленно. — Ночью я проснулась. Слышу Тузик мой лает, с цепи рвется. Встала я, в окно посмотрела. Только вон у меня какие заросли тут, — ничего не увидела. А выходить, разбираться, что там, не стала. Легла. А Тузик лаем исходит, прямо бесится. Потом слышу — звяк, цепь оборвал. Утром вышла — нет его нигде. Звала, звала, кричала, кричала…

— Он кобель у. вас, Тузик-то, — сказал Трубников. — А все на цепи сидел. Поневоле сорвешься, на луну завоешь. Может, лису почуял или хорька… Ничего, набегается — придет сам.

Они вошли в дом.

— Вот, пожалуйста. Тут у меня летом внуки живут, сын со снохой, — Брусникина открыла дверь.

Внутри все было также чистенько и пасторально, как и снаружи: терраса с круглым столом под традиционным сельским абажуром, просторная горница с большой печью-голландкой и пузатым диваном с тугими турецкими валиками и подушками, какие Катя видела только в фильмах пятидесятых годов. Посреди горницы стоял еще один круглый стол, заваленный газетами, книгами, тетрадями. На газетах лежало неоконченное вязанье. С бревенчатой стены над диваном смотрели на гостей мишки с репродукции картины Шишкина. В простенках между окнами висело купеческое зеркало, портрет Льва Толстого в рамке и фотография какого-то старичка, в котором Катя лишь через несколько дней признала ученого Мичурина, и то только прочтя микроскопическую пояснительную подпись под снимком. Соседняя комната была спальней, но, кроме пухлой старческой кровати, были там еще и самодельные книжные стеллажи, и письменный стол. А на нем черный старинный микроскоп и какие-то склянки с притертыми пробками. И все это чистое, без малейшей пылинки, словно хозяин их только на минуту оторвался от работы, чтобы встретить непрошеных гостей. Над кроватью красовалась большая свадебная фотография под стеклом: дородный мужчина в очках, с окладистой профессорской бородой и рядом с ним тоненькая юная блондинка в белом платье колоколом по моде пятидесятых. Разница между новобрачными была лет в двадцать, никак не меньше.

— Мой покойный муж, — просто сказала Брусникина и, повернувшись к висевшим в красном углу спальни иконам, перекрестилась. — А вот ваши комнаты.

Кате досталась та самая маленькая летняя терраска — вся из сплошных окон с рейками крест-накрест и комнатка-пенал с диванчиком, ночным столиком и комодом. С терраски узкая лестница вела наверх, в мансарду. Но дверь туда была закрыта на железный крючок.

— Я туда редко хожу, — сказала Брусникина, — на лестнице голова кружится, упасть боюсь. Но если вам надо будет — можете и туда подняться. Только там у меня хлам разный.

— Ну, устраивайтесь, обживайтесь, — Трубников сходил к машине и принес сумку с Катиными вещами. — Отдыхайте с дороги. Завтра я к вам загляну.

— Николай Христофорович, а у вас телефон есть, чтобы мне с вами связываться? — спросила Катя.

— В опорном есть, конечно, — Трубников усмехнулся, — а мобильника нет, уж извиняйте. Начальство у нас в отделе на такие вещи жила жилой. Да вы не волнуйтесь. Живу я тут близко — всего в двух километрах, в Столбовке. По берегу вон в ту сторону пойдете, ко мне и выйдете напрямки. Потом у вас, Екатерина Сергеевна, машина, у меня мотоцикл,