Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова

Катя попыталась отстраниться, но Павловский положил руку на перила, преграждая ей путь.

— Костя, милый, дорогой, я не могу — все горит внутри, огнем горит, — донесся жалобный умоляющий голос Островской.

— Но у меня нет. Я и в город сегодня не ездил, в магазины, — некогда мне было.

— Врешь! Ты врешь, ты просто не хочешь… Это же мое лекарство, мне необходимо лекарство… Ты же не хочешь, чтоб я… Значит, нет ничего?!

— Даю честное слово.

— Ладно, — бормотала Островская. — Ну тогда я иду в Рогатово.

— Куда вы пойдете — одна, ночью?

— Там палатка всю ночь торгует… Я пойду туда, пустите меня!

— Подождите, куда… куда ты пойдешь, сдурела, что ли, совсем? — рявкнул Туманов, теряя терпение. — Погоди, сядь вот тут на скамейку. Я сейчас принесу все, что есть, — полбутылки, кажется, оставалось…

— А! — Островская, качаясь, грозила пальцем. — Лгун… Я знаю, что ты ужасный лгун… Но меня не обманешь.

Туманов чуть ли не бегом ринулся в дом. Островская, качаясь, как маятник, медленно шла за ним. Густая тень деревьев падала на ее тощую высокую фигуру. Катя видела только светлые пятна; на Островской было старое белое платье и белая замызганная шаль. В тусклом свете молодого месяца эта причудливая фигура на фоне темных лип выглядела неестественно и дико. Вдруг Островская остановилась, вскинула руку. Катя поняла, что она увидела их с Павловским.

— М-милая говорит: лишь твоею хочу быть женою. Даже Юпитер… стал бы напрасно меня. Так говорит, но что женщина в страсти любовнику шепчет — в воздухе и на воде быстротекущей пиши. А, каково? — Островская хрипло хохотнула. — Сказано как? Поэт Катулл сказал две тысячи лет назад. Кто может сейчас найти такие же слова — никто! Поэзия, страсть, искусство — мертвы… И мы — те, кто служил им, бескорыстно служил, — тоже мертвы… Что таращишься на меня? — Она ткнула пальцем в сторону Павловского. — Не осуждай меня, Саша, не надо… Я такая же, как ты, брошенная, сто раз использованная и выкинутая в выгребную яму… Скоро вообще превращусь в Пасифаю для твоих канадских быков, потом в Ниобею… А потом, быть может, и меня найдут на этом вашем проклятом поле с перерезанным горлом, вырванным сердцем…

— Галина Юрьевна, вот, — Туманов бегом вернулся с бутылкой водки. — Не кричите так. Вы всех разбудите… Идите домой, уже поздно. Я вас доведу.

— Да пошел ты, Костя, лесом, — засмеялась Островская, выхватывая у него бутылку. — Думаешь, не знаю, чего тебе надо? Только я не т-такая… Пьяная, немолодая — это да, любившая много и многих… Но этого, мальчик, у меня еще очень, очень хорошо попросить надо… Может, даже и на колени встать.

— Да я просто… Ничего мне от вас не надо.

— Ну, и гуляй тогда. Свободен. b мог быть вообще моим сыном… Это было бы так забавно, если бы я в свои двадцать не сделала первый аборт… — Островская поплелась к калитке. Белая шаль волочилась за ней по траве, как хвост. Туманов выпустил ее и запер замок.

— Дура, — сказал он, возвращаясь, — шизанутая.

— Я сегодня утром с ней говорила, она Брусникиной молоко приносила, — растерянно сказала Катя, вспоминая не эту Островскую, больше Похожую на привидение, а ту, что за самоваром наперегонки с учительницей исполняла роль хранительницы местных легенд. — Боже, какая же она… — Ничего, проспится, — сказал Павловский. — Мы к таким ночным концертам уже привыкли. Жалко ее.

—Зачем ж вы ей водку даете? — упрекнула Катя.

— И эта туда же! — Туманов всплеснул руками. — Попробуй не дай. Видела же — я не давал, а она в Рогатово намылилась, В прошлом году летом знаете что отколола? Явилась — я не дал, а она в Борщовку пошла ночью, по дороге в овраг навернулась, руку себе вывихнула. Хорошо, рано утром Чибисов на машине из Тулы ехал — подобрал ее. Как раз это и было в тот самый день, когда…

— Костя, хватит, — сказал Павловский.

— Да чего хватит? Она в тот раз вообще невменяемая была. Чибисов-то потом; когда уже менты уехали из Борщовки, рассказывал: я, мол, подумал — она мертвая. А она пьяная в стельку…

— Ладно, замолчи, — оборвал его Павловский, обернулся к Кате, словно хотел что-то объяснить, но тут на поясе у него сработал мобильный. В безмолвии темного, слабо освещенного месяцем сада сигнальная мелодия звонка прозвучала резкой, фальшивой нотой.

— Да, я, привет, — сказал в телефон Павловский и сразу отошел, отвернулся. И Катя поняла: ее разговор с этим человеком на сегодня закончен.

— Поздно, я пойду… до свидания; — сказала она. — Спасибо за помощь. Извините за беспокойство.

— Нет, сейчас не могу… не… Да ни с кем я просто не могу! Ничего я не начинаю, просто говорю тебе… — Павлов-скцй оторвался от телефона, кивнул Туманову: — Костя, проводи. До свидания… Да, слушаю, я же сказал… Чего ты от меня хочешь?

Нет, это не Полина звонит, — решила Катя. — С ней он не стал бы так. И это не мужчина…

— Не стоит, Костя, спасибо. Я сама дойду, тут недалеко, — сказала она Туманову у калитки.

— Да ладно, брось. Полночь без малого, Туманов поднял глаза к тусклому месяцу, повисшему над верхушками лип. — Тебя все равно приятней провожать, чем Гальку…

— Красивый у вас дом, — похвалила Катя, — но слишком большой для двоих.

— Для одного.

— А про вас с Павловским говорят, что вы компаньоны.

— Ну да — в деле, но не дома. Да и в деле моих всего десять процентов, остальные его. А дом его, целиком! Я у него просто живу, пока своим углом не обзавелся.

— А думаете обзаводиться? — спросила Катя, настойчиво обращаясь к Туманову на вы.

— Конечно. На ноги вот немного встану. С долгами рассчитаюсь и жить; начну по-человечески, как все.

— Значит, Павловский сейчас ваш работодатель?

— Шура мой друг. Просто друг.

Катя искоса посмотрела на Туманова. Он был моложе Павловского лет на восемь-десять.

— А вы давно его знаете?

— С войны.

— С какой? — тихо спросила Катя. — Павловский бывал во многих местах, где стреляли.

— С какой, я уже забыл, — Туманов усмехнулся.

— Почему вы не хотите сказать?

— Ну, сболтнешь лишнее, а потом приедет какой-нибудь хмырь в погонах, начнет жилы мотать. У меня уж так было раз после Косова, — Туманов сплюнул. — Прицепились репьями — как попал, да кто вербовал, да с кем контактировал…

— Вы в армии служили?

— Срочную в ВДВ, потом по контракту, потом… по другому контракту.

— А сейчас что же, к земле потянуло?

— Надо же в люди когда-нибудь выбиваться. А то вон Щурка говорит