Марвуд и Ловетт - Эндрю Тэйлор

– Правда, я грешник, – сказал Филип. – Но только вы можете дать мне прощенье.

Он поднял бокал и молча выпил в ее честь. Лимбери ужинали в гостиной. Они сидели за столом, придвинутым к камину. Кожа Джемаймы блестела – Мэри искупала ее днем, натерла ароматическими маслами и причесала волосы особенно тщательно.

Филип с интересом расспрашивал ее об этом и заставил покраснеть, предложив как-нибудь помыться вместе, не упуская самых интимных мест.

– Или еще лучше, – сказал он, наклоняясь к ней, – построим ванну из каменной глыбы, такую широкую, чтобы лежать рядом и ублажать друг друга, как это делают рыбы.

– Да, но сколько это будет стоить, сэр… – возразила она, еще больше краснея.

– Что значат деньги в сравнении с любовью? Кроме того…

Она знала, что он хочет сказать. «Кроме того, однажды твой отец умрет, поместье достанется нам, и мы сможем позволить себе ванну размером с мельничный пруд, если захотим, и наполним ее молоком с медом».

– Это напомнило мне… – продолжил он. – Помните серьги, о которых мы вчера говорили?

Радость ушла, как она и боялась.

– Которые подарил отец?

– Да. Вы предложили мне их продать или заложить, чтобы помочь в нашем предприятии в Драгон-Ярде.

– Это вы посоветовали так сделать, сэр, – резко сказала она. – Я не предлагала.

Он улыбнулся, вполне искренно:

– И вы были так добры, что согласились, по мягкости вашего сердца. Я знаю, любовь моя. Это может показаться… Чем? Жадностью? Черствостью? – Лицо Филипа было таким открытым, таким честным – никто и помыслить бы не мог, что он способен на вероломство. – Но, как я уже объяснял, это для нас. И сейчас у меня появилась особенно насущная потребность из-за расходов в связи с этим делом, которые я просто не мог предусмотреть.

Она выдерживала паузу для видимости, зная с самого начала, что сдастся, как с ней обычно бывало в конце концов. Когда Филип вбивал себе что-то в голову, кто мог сопротивляться его сладким речам, его улыбкам и его ласкам? Единственный, кого она знала, – это ее отец. Но отец был таким упрямым, что стал бы спорить с Господом всемогущим на Страшном суде, если бы не был согласен с Его приговором.

Когда она наконец сказала «да», Филип вскочил, встал на колени и поцеловал ее руку. Она погладила его по щеке.

– Вечером, – прошептал он. – Можно мне к вам прийти?

– Да, – ответила она. – О да!

Он тотчас вскочил на ноги и, сказав, что лучше не откладывать, позвонил в колокольчик. Спустя несколько минут Мэри принесла шкатулку с драгоценностями и поставила на стол. Джемайма отперла ее своим ключом и вынула серьги. Положила их на стол между ними.

– Я знаю, они вам никогда не нравились, любовь моя, – сказал Филип. – Они никогда вас не радовали. Но то, что я сделаю с ними, вас обрадует. Обещаю. – Он накрыл серьги ладонью, придвинул к себе, и они исчезли. – Я рассказывал вам о моей новой улице? Нет? Она будет проходить через Драгон-Ярд до Чипсайда, улица с новыми красивыми домами по обе стороны. Я назову ее Джемайма-стрит в вашу вечную честь. – Он остановился, брови вздернулись в комичном испуге. – Если только вы не предпочитаете Сайр-стрит, в честь вашего отца и вашей семьи. Это слишком важное решение, чтобы я его принял. Это должны решить вы, и только вы.

Так мало-помалу он смыл неприятный осадок, оставшийся от сделки. Он насмешил ее длинным рассказом о путаной перепалке между пажами в опочивальне его величества. Филип мог рассмешить монашенку в Страстную пятницу, если бы захотел. Она все еще смеялась, когда раздался стук во входную дверь.

Ее веселое настроение пропало.

– Кто это? Еще и так поздно?

– Всего лишь старый Громвель, – сказал Филип.

– Господи, что ему нужно?

– Я просил его зайти. Разве я не говорил?

– Нет, сэр. Не говорили. – Было слышно, как хлопнула входная дверь и лязгнули болты и задвижки. Она, нахмурившись, посмотрела на мужа. – Дважды на одной неделе? Вы слишком добры к нему.

– Дружба как виноградник, любовь моя. Человек должен возделывать его, чтобы повысить урожай и улучшить виноград.

– С некоторыми старыми виноградниками не стоит возиться. Их лучше выкорчевать и освободить место для новых.

Он погрозил ей пальцем, как ребенку:

– Красиво сказано.

– Я пойду.

– Нет, – сказал он, улыбаясь, будто разговор шел о чем-то фривольном. – Вы останетесь.

В холле послышались шаги. Слуга возвестил о прибытии мистера Громвеля, который отвесил такой низкий поклон, что она даже подумала, что голова перевесит и он упадет.

– Я счастлив видеть вас, мадам, в таком отличном здравии. Надеюсь, вы простите, что беспокою вас во время ужина.

– Вы ничуть нас не беспокоите, – вынуждена была она сказать, хотя голос ее был холодным и она не смотрела на гостя.

Когда Филип стал настаивать, чтобы Громвель что-нибудь съел, он сказал, что уже поужинал, но присоединился к ним за столом и выпил бокал или два вина.

– Вы вполне оправились от вашего недомогания, как я понимаю? – сказал Громвель, глядя на нее через пламя свечи. – Я не вижу никаких признаков. Более того, если позволите, мадам, я никогда не видел вас такой сияющей. Филип, как старому другу позвольте мне поднять тост за вашу супругу, с глубочайшим уважением преклониться у вашего алтаря Гименея? Прошу присоединиться ко мне и поднять бокал за ее красоту.

Вскоре Филип отодвинул свой стул и бросил взгляд на гостя:

– Так, мы не должны злоупотреблять компанией моей жены, как бы нам этого ни хотелось.

– Куда вы направляетесь? – Джемайма заметила, как Громвель посмотрел на нее с укором, – он никогда не слышал, чтобы она говорила подобным тоном.

– В Уайтхолл, любовь моя. Разве я вам не говорил? Мы с Громвелем пройдемся по парку и посмотрим на карточную игру.

– Вы сами собираетесь играть, сэр? – холодно спросила она.

– Нет, я давно бросил такое ребячество. Буду сдержан, как пуританин на молитве.

Громвель тоже поднялся.

– Хотел бы остаться, дорогая миледи, но, признаюсь, у меня там дело.

– Дело? Теперь это так называется? – Филип беззаботно рассмеялся. – Он надеется найти новых подписчиков на свою великую книгу. Помните, мадам? «Природные достопримечательности Глостершира». Те, кто выигрывает в карты, – легкая добыча. Они беспредельно щедры.

Через минуту оба исчезли. Она осталась одна глядеть на огонь, пока слуги убирали посуду со стола. И чем ей теперь заняться? Филип об этом не подумал. Он поплатится за свою неучтивость, пообещала она