Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

Лариса, 1995 год

— Я туда больше не вернусь, — заявила Лариса Шафран и выудила из бардачка запись финального концерта прошлогоднего «Басовища». Из динамиков полилось «Я рок-музыкант» Мрои, потом «Пляц Францыска» и «Калi iмперiя знiкне» Улиса. Когда белорусские хиты закончились и эфир наполнили «Пижама-Порно», а потом «Acid Drinkers» и «Пролетариат», двадцатишестилетняя Лариса перемотала кассету назад, чтобы снова послушать белорусский рок. На «Палитыцы» Р. Ф. Браги магнитола зажевала пленку. Лариса смачно выругалась. Вынула кассету и начала мотать на пальце. Копию этой записи невозможно было достать.

— Теперь будет трещать, как отец Фиона на суде по делу об алиментах, — произнесла она хриплым альтом, а потом захохотала, словно ведьма, и, глядя на возмущенное лицо Петра, добавила по-белорусски: — Разве что с ПП и комплектом патронов, чтобы отправить товарища Лукашенко в ад. Пулемет Шпагина был бы для меня лучшим подарком на день рождения, дорогой!

Она была младше Бондарука на двадцать лет, и с тех пор, как они познакомились, а вчера как раз стукнуло семь месяцев, он никак не мог привыкнуть к ее стилю общения.

— Как они могли выбрать его в президенты, — в очередной раз удивилась она и сделала губы бантиком, чтобы временно смягчить свой вид: — Госпадзi, памiлуй!

— Ты не поехала голосовать, — спокойно заметил он. — Значит, тоже помогла ему в победе.

— В Беларуси нет свободных выборов, — возмутилась она, как пристало студентке Минского государственного лингвистического университета, хотя на третьем курсе ее отчислили за оппозиционную деятельность. — Там не существует слово freedom. A independent нет даже в английских словарях. Есть заменитель: indoctrination или еще лучше schooling. Разумеется, в квадратных скобках, как сноска. Если хочешь, могу показать. Я взяла с собой один экземпляр. Минск, 1994. Свежачок. Отвезу его в западную группу. Это лучше всего демонстрирует, что творится на так называемой отчизне. Там побеждает и будет побеждать белый медведь, то есть Москва. Батька Лукашенко только фигурант. А простые люди боятся. Танков, солдат, тайных агентов и нищеты. Хотя, все это и так неизбежно. Раньше или позже. Они даже не говорят на своем языке. Нашем языке, — исправилась она. — Впрочем, чувствую, что мой дом теперь будет здесь. Тут я могу отвоевать больше. Тут жил бацька моего бацькi. И я бы жила, если бы не война. Потому здесь будут жить и умрут мои дети. Хочешь, сделаем сегодня одного?

Она с тоской посмотрела на него. Когда Лариса не материлась, не пила и не курила этот свой вонючий «Парламент», то казалась ангелом. Однако Петр слишком хорошо знал ее. Он скривился.

— Из тебя такая полька, как из меня белорус.

Она наклонилась и чмокнула его в щеку, а потом положила тонкую руку на его бедро.

— Мы, может, и дворняги, но зато не чужие. Мы местные, и этого должно быть достаточно. — Она указала на березовый крест у дороги. — Там, на поляне Под плакучей ивой, лежит Янка, бацька моего бацькi. Я никогда не была на его могиле. Даже когда мы жили здесь. А если и была, то ничего не помню. Мне тогда было меньше лет, чем сейчас Фиону.

— Уехали из патриотизма.

— Говнизма, — огрызнулась она. — Мама не хотела, ибо притворялась полькой. Отец хотел вернуться, но на самом деле больше ему хотелось получить работу в институте. Здесь у него не было никаких шансов сделать научную карьеру. Кому тут нужен специалист по белорусской литературе. Но сейчас все изменится. Я найду землю, в которой лежит прах моих предков, и в ней останусь.

— Не очень-то спеши, — повернулся к ней Петр.

Ему хотелось добавить, что в ней говорит ребячество. И что он хотел бы снова нести в себе тот жар, чистоту и веру, которые у нее еще были. Его это восхищало. Потому он старался охранять ее, даже от самой себя. Но и завидовал. Хоть и считал это глупым, решил не лишать ее юношеской восторженности. Пусть как можно дольше остается ребенком. Наивным, возможно, даже инфантильным, но чистым, полным идей. Он едва заметно улыбнулся. Она сочла это призывом и передвинула руку выше, остановилась и сжала, он даже почувствовал ее ногти в области паха.

— Если ты не хочешь ложиться в постель до свадьбы, то я могу выйти за тебя, — предложила она.

Петр напрягся. Он положил ее руку на сиденье и переключил передачу.

— Ах, какой праведник.

— Будь дамой, — пожурил он ее, хоть и знал, что она не прислушается. Лариса вглядывалась в даль.

— Поляки убили деда, потому что он был белорусом. Православным. Этого было достаточно. Эх, война.

Она опять покопалась в бардачке и нашла кассету с подписью «R. F. Brahi». Запищала от радости, как ребенок, обнаруживший спрятанные конфеты, и вставила кассету в магнитолу. Они молча ждали, когда зазвучит усиленный электроникой бас Марека Сидорука. Лариса ритмично покачивалась. Асимметричный каскад светлых, нетронутых краской волос закрыл правую часть ее лица.

«Вайна!» — выкрикивал Юрек Осенник, называемый Сенькой, вокалист «Bpari».

Лариса надела красный берет, повязала шейный платок. В зеленом тренче своей матери и никогда не чищеных туфлях на небольшом каблучке, она выглядела словно актриса из фильма о французском Сопротивлении. Целомудренный вид не выдавал бы ее боевой характер, если бы не гордо надутые губы и бешенство в глазах, когда она говорила о своей родине. Сейчас она кивала в ритм музыки и раз за разом выкрикивала вместе с Сенькой: «Вайна!»

Петр смотрел на ее сережки с гербом «Погони», которые она сделала себе из пивных крышек, а потом покрасила золотой краской. Он знал, что местные жители считают ее излишне эксцентричной, но именно это в ней и привлекало его. Так же как и то, что ей было наплевать на мелочи. На то, что у нее нет работы, денег, имущества. Она не стремилась свить гнездо, как всякая приличная женщина. Не обрастала одеждой, обувью, сумочками. Максимум — книги, которые, прочитав, передавала дальше, чтобы заражать других своей потребностью борьбы и неустанным стремлением к правде.

На материнстве она тоже особенно не сосредотачивалась. Ей повезло, Фион был хорошим мальчиком. По правде говоря, он сам себя воспитывал. В детском саду он был самым послушным в группе. Может, так и должно быть. Чем более сумасшедший родитель, тем лучше дитя. С тех пор как Лариса начала работу в фонде «Диалог», оказывающем поддержку беженцам из стран бывшего Восточного блока и оформила себе и Фиону легальные документы, она почти не занималась сыном. А мальчишка претензий к ней не имел. Он просто любил ее такой, какая она есть. Он