Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

– Большинство из них – старые враги, – заметил Давид, когда Рамзес закончил. – И часть, очевидно, уже выбыла из игры. Ты хочешь сказать, что вчера на неё напал не Сети, а другой старинный недруг?

– Нет. Я просто рассматриваю все варианты. Большинство из перечисленных уже мертвы или в тюрьме, – добавил Рамзес с улыбкой. – Матушка отметила их имена.

– А как насчёт женщины, похитившей меня во время истории с гиппопотамами?[51] – спросила Нефрет.

– Мы так и не узнали её имени, не забыла? Ещё одно маленькое упущение матушки. Однако среди последних пополнений списка упомянуты только две женщины. Берта была союзницей злодея в деле, о котором мы говорили на днях, но, в конце концов, перешла на сторону матушки и отца[52]. Таким образом – методом исключения – главной злодейкой в деле с гиппопотамами, очевидно, является женщина, именующая себя Матильдой. Но нет оснований полагать, что она снова появилась из небытия после стольких лет.

– Нет оснований полагать, что снова объявился кто бы то ни было из них, – Нефрет подтянула перчатки. – Нам пора, уже поздно. Я хвалю твою скрупулёзность, Рамзес, но зачем искать других злодеев, если мы знаем, кто ответственен за нападение на тётю Амелию? Сети вернулся! И если профессор и тётя Амелия не расскажут нам всё, что нужно, чтобы защитить её, у нас появится право тайно действовать любым способом, который мы посчитаем целесообразным.

Источник Кевина в Скотланд-Ярде сослужил ему хорошую службу. Газета «Дейли Йелл» первой сообщила о моём незначительном приключении, которое Кевин преувеличил в своей обычной журналистской манере. Я прочитала эту историю тем же вечером – после того, как мы с Эмерсоном сели на поезд на вокзале «Виктория». Нас с Эмерсоном сопровождал Гарджери с дубинкой. Он прятал дубинку, пока мы не заняли свои места, но мне не составило труда догадаться о её присутствии, поскольку он шёл так близко за мной, что проклятая штуковина постоянно тыкала меня в спину. Я демократична, как и любой другой мужчина (или женщина), и не возражала против того, чтобы делить купе первого класса с собственным дворецким, но присутствие Гарджери (и дубинки) подействовало на меня отрезвляюще.

То, что Эмерсон принял хоть какую-то помощь в заботе обо мне, было в высшей степени необычным. Он отнёсся к делу даже серьёзнее, чем я ожидала. Я сомневалась, что Сети повторит попытку, но если это произойдёт, в Египте мы, безусловно, будем в большей безопасности, чем в Лондоне. Наши верные люди, много лет трудившиеся вместе с нами, рискнут и жизнью, и здоровьем, защищая нас.

Мы не смогли покинуть Англию так скоро, как надеялся Эмерсон, но меньше чем через две недели уже стояли у поручня парохода, махали руками на прощание и посылали воздушные поцелуи любимым родственникам, которые пришли нас проводить. Дождя не было, но небо хмурилось, и холодный ветер развевал вуаль Эвелины серыми лентами. Гарджери снял шляпу, хотя я строго запретила ему это делать из-за ненастной погоды. Он выглядел особенно угрюмым, потому что я отказалась позволить ему поехать с нами – «присматривать за вами и мисс Нефрет, мадам». Он предлагал мне это каждый год и вечно дулся, когда я отказывалась.

Эвелина пыталась улыбнуться, Уолтер энергично махал нам рукой. Лия выглядела как крошечное воплощение горя, её лицо распухло от слёз. Её страдания были так сильны, что Уолтер пообещал: если ничего не случится, они с Эвелиной возьмут её с собой после Рождества. Когда полоска тёмной воды между кораблём и причалом стала шире, она закрыла лицо платком и бросилась в объятия матери.

Её видимая печаль омрачила нам настроение. Даже Рамзес казался подавленным. Я не думала, что он будет так сильно скучать по тёте и дяде.

Однако к тому времени, как судно приблизилось к Порт-Саиду, мы вернулись к привычной рутине, и ожидание сменилось меланхолией. После подозрительного осмотра каждого пассажира – особенно тех, кто поднялся на борт в Гибралтаре и Марселе – Эмерсон ослабил бдительность, к явному разочарованию нескольких пожилых дам, с которыми он был особенно любезен. (Молодые дамы тоже были разочарованы, но муж не обращал на них особого внимания, поскольку даже он понимал, что Сети будет сложно замаскироваться под женщину ростом пять футов с гладкими щеками и изящными ступнями.)

После обычной суматохи и неразберихи на причале мы разобрались с багажом и сели на поезд до Каира, где пришвартовалась наша дахабия[53]. Эти очаровательные плавучие дома, некогда излюбленное средство передвижения по Нилу для богатых туристов, были в значительной степени вытеснены пароходами и железной дорогой, но Эмерсон приобрёл один из них и назвал его в мою честь, потому что знал, как я люблю этот вид транспорта. (А ещё потому, что мы могли жить на борту, а не в отеле, пока находились в Каире. Эмерсон терпеть не может элегантные отели, туристов и переодевания к ужину.)

Я приблизилась к «Амелии» в гораздо более радостном расположении духа, чем когда-либо после столь долгого отсутствия. В предыдущие годы мы поручали Абдулле, нашему реису[54], проследить за тем, чтобы к нашему прибытию всё было готово. Но Абдулла был мужчиной. Нужно ли добавлять что-то ещё?

Позади всех членов экипажа, ожидавших нас, скромно стояла с закрытым лицом и опущенной головой женщина, заменившая Абдуллу – его невестка Фатима.

Фатима была вдовой Фейсала, сына Абдуллы, скончавшегося годом ранее. Вернее, одной из двух вдов. Младшая жена Фейсала, родившая мужу троих детей, послушно вошла в дом человека, которого Абдулла выбрал для неё после смерти сына, как того требовал обычай[55]. Представьте себе моё изумление, когда Фатима разыскала меня и попросила о помощи. Она любила своего мужа, и он любил её; Фейсал взял вторую жену только потому, что сама Фатима умоляла его об этом – чтобы иметь детей, которых она не могла ему дать. Сама же она не хотела ещё раз выходить замуж. Она была готова работать день и ночь до полного изнеможения на любой должности, которую я могла ей предложить – лишь бы это позволило ей остаться независимой.

Читатель вряд ли усомнится в характере моей реакции. Обнаружить в египтянке искру бунтарства, тоску по свободе – да, и брак,