Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

Из коллекции писем B:

Тебя, конечно, не удивит, что мне пришлось чертовски долго уговаривать Рамзеса взять меня с ними. Мои методы воздействия на профессора – дрожащие губы, глаза, полные слёз – нисколько не действуют на это хладнокровное существо; он просто выходит из комнаты, излучая отвращение. Поэтому пришлось прибегнуть к шантажу и запугиванию, неопровержимой женской логике и вежливому напоминанию, что без моей подписи они не смогут получить деньги. (Полагаю, это тоже форма шантажа, согласна? Как возмутительно!)

Если можно так выразиться, из меня получился очень красивый мальчик! Мы купили одежду почти сразу после того, как заглянули к банкиру: элегантную бледно-голубую шерстяную галабею, расшитые золотом туфли и длинный шарф, который покрывал голову и скрывал лицо. Рамзес подвёл мне брови и ресницы, а также накрасил веки сурьмой. Мне показалось, что это меня невероятно преобразило, но Рамзес остался недоволен.

– Этот цвет невозможно изменить, – пробормотал он. – Не поднимай головы, Нефрет, и скромно опусти глаза. Если ты посмотришь прямо на Махмуда или произнесёшь хоть слово, пока мы будем находиться рядом с ним, я… я сделаю то, о чём мы оба можем пожалеть. – Впечатляющая угроза, не правда ли? Мне захотелось ослушаться (просто чтобы узнать, что он задумал), но я решила не рисковать.

Я никогда не была в этой части Старого города ночью. Не советую тебе туда соваться, дорогая; ты такая брезгливая, тебя отпугнут вонь гниющего мусора, шуршащие крысы и густая темнота. Тьма в деревне – яркий свет по сравнению с ней; в Верхнем Египте всегда светят звёзды, даже когда луна заходит. Но ничто столь чистое и непорочное, как звезда, не осмелится показаться в этом месте. Высокие старые дома, казалось, наклонялись друг к другу, шёпотом делясь гнусными тайнами, а их балконы умудрялись закрывать затянутое облаками ночное небо. Моё сердце билось чаще обычного, но я не боялась. Мне не бывает страшно, если мы втроём. Но когда они отправляются в какое-нибудь безрассудное приключение без меня, я впадаю в состояние безграничной паники.

Рамзес вёл нас. Он знает каждый камень Старого города, включая те места, которые добропорядочные египтяне обходят стороной. Когда мы приблизились к дому, Рамзес велел мне остаться с ним, а Давид ушёл вперёд выяснить обстановку. Вернувшись, он не произнёс ни слова, но жестом велел нам продолжать путь.

Это был то ли какой-то жалкий многоквартирный дом, то ли доходный дом самого убогого сорта. В коридоре пахло гниющей едой, гашишем и по́том множества людей, запертых в слишком тесном пространстве. Нам пришлось ощупью подниматься по провисшей лестнице, держась вплотную к стене. Я абсолютно ничего не видела, будь оно всё проклято, поэтому шла за Давидом, как мне было велено, положив руку ему на плечо, чтобы не потеряться. Рамзес шёл следом, держа меня за локоть, чтобы я не упала, споткнувшись – что и случилось пару раз, потому что загнутые носки моих распрекрасных шлёпанцев постоянно цеплялись за расколотые доски. Я ненавидела это место. Я чувствовала, что меня окружают ползучие, скользкие твари.

Нашим пунктом назначения оказалась комната на втором этаже, которую можно было различить лишь по бледному свету, пробивавшемуся из-под двери. Рамзес поскрёб панель. Нам тут же открыли.

Юсуф Махмуд жестом пригласил нас войти и запер за нами дверь. Я предположила, что это Юсуф Махмуд, хотя никто нас не представил. Он долго смотрел на меня и сказал что-то по-арабски, чего я не поняла. Должно быть, что-то очень грубое, потому что Давид издал рычание и вытащил нож. Рамзес лишь прищурился и произнёс несколько слов, которые я тоже не поняла. Они с мужчиной рассмеялись. Давид не рассмеялся, но сунул нож обратно за пояс.

Единственным источником света в комнате была лампа, стоявшая на столе в опасной близости от папируса, который был частично развёрнут, чтобы показать нарисованную виньетку. Я подошла ближе. От его размеров захватывало дух; судя по толщине развёрнутых частей, он был очень длинный. Миниатюрная сцена изображала взвешивание сердца[63].

Прежде чем я успела что-то увидеть, Рамзес схватил меня и развернул к себе. Должно быть, он подумал, что я сейчас вскрикну или подойду поближе к свету – чего я никогда бы не сделала! Я нахмурилась, а он ухмыльнулся. Ты даже не представляешь, как жутко выглядит Али-Крыса вблизи, даже если не ухмыляется.

Мужчина буркнул:

– Новичок, что ли? Ты – обкурившийся болван, раз привёл его сюда.

– Он такой красивый, что я не вынесу разлуки с ним, – пробормотал Рамзес, ухмыляясь ещё омерзительнее. – Постой в углу, мой маленький козлёнок[64], пока мы не закончим наше дельце.

Они договорились о цене ещё накануне вечером, но, зная, как действуют эти люди, я была полностью уверена, что Юсуф Махмуд потребует больше. Вместо этого Юсуф Махмуд сунул рваный свёрток Рамзесу – при этом крепко удерживая его одной рукой – и резко спросил:

– Деньги у тебя?

Рамзес пристально посмотрел на него. Затем произнёс – скорее, пропищал:

– К чему такая спешка, друг мой? Надеюсь, сегодня вечером ты никого больше не ждёшь. Мне было бы… неприятно делить твоё общество с другими.

– Не так неприятно, как мне, – отозвался Юсуф, слегка бравируя. – Но никто из нас не задержится, если мы мудры. Есть те, кто может слышать непроизнесённые слова и видеть сквозь стены без окон.

– Так ли? И кто же эти маги? – Рамзес наклонился вперёд, улыбнувшись кривой улыбкой Али.

– Я не могу…

– Не можешь? – Рамзес вытащил из складок своего одеяния тяжёлый мешок и обрушил на стол дождь сверкающих золотых монет. Мы решили, что они будут выглядеть гораздо эффектнее, чем банкноты, и золото, безусловно, произвело на Юсуфа Махмуда желаемое впечатление. Его глаза чуть не вылезли из орбит.

– Сведения – часть сделки, – продолжал Рамзес. – Ты не сказал мне, откуда его взяли и по каким путям передавали. Скольких людей ты обманул, убил или ограбил, чтобы заполучить это? Сколько из них переключат своё внимание на меня, как только я завладею свитком?

Он небрежно махнул Давиду. Тот взял папирус и аккуратно положил его в деревянный футляр, который мы принесли с собой. Мужчина не обратил на меня внимания; его жадные