Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

потратил два часа, пытаясь превратить Нефрет в убедительную имитацию египетского бандита. Борода, фурункулы, раскраска, тщательно нарисованное косоглазие – чем больше он старался, тем нелепее она выглядела. Давид, наконец, рухнул на кровать, покатываясь со смеху. Пока Рамзес пытался сохранить серьёзное выражение лица, Нефрет повернулась к зеркалу, внимательно осмотрела себя и разразилась смехом. Они все так хохотали, что Нефрет пришлось сесть на пол, держась за живот, а Рамзесу – облить голову водой, чтобы не заключить девушку в объятия – вместе с бородой, фурункулами и всем остальным.

Видя, как уголки её губ дрогнули от забавного воспоминания, он продолжил тем же резким голосом:

– Матушка вернётся со званого вечера в министерстве до нашего возвращения и, возможно, вздумает навестить своих дорогих детей. Если она обнаружит, что нет нас, то утром долго и громко прочитает мне нотацию, но если исчезнешь ещё и ты, отец утром кожу с меня живьём сдерёт.

Нефрет признала поражение с печальной ухмылкой.

– Когда-нибудь я сумею его убедить, что он не должен привлекать тебя к ответственности за мои поступки, словно ты моя нянька. Ты не можешь мной управлять.

– Нет, – решительно согласился Рамзес.

– Куда ты идёшь?

– Я скажу тебе, если ты пообещаешь не следовать за нами.

– Чёрт возьми, Рамзес, ты что, забыл наш первый закон?

Давид предложил правило: никто не должен уходить в одиночку, не поставив в известность остальных. Рамзес был всецело согласен с этой идеей в той части, что касалась Нефрет, но она ясно дала понять, что не подчинится, пока парни не будут соблюдать те же правила.

– Не думаю, что сегодня вечером у меня возникнут трудности, – неохотно буркнул Рамзес. – Мы просто обходим кофейни в Старом городе, чтобы узнать, что там происходит с прошлой весны. Если Сети снова в деле, кто-то наверняка слышал об этом.

– О, хорошо. Но ты должен зайти ко мне, как только вернёшься домой, понятно?

– К тому времени ты уже будешь спать, – возразил Рамзес.

– Нет, не буду.

***

Кофейня находилась недалеко от разрушенной мечети Мурустан Калавун[58]. Ставни были подняты, открывая помещение ночному воздуху. Внутри в полумраке мерцало пламя маленьких ламп, а клубы синего дыма плыли там и сям, словно ленивые джинны. Посетители сидели на пуфах и табуретках вокруг низких столиков или на диване в глубине зала. Поскольку это заведение – излюбленное место преуспевающих торговцев, большинство посетителей были хорошо одеты: длинные шёлковые халаты в полоску, крупные и богато украшенные серебряные перстни-печатки. Женщин среди посетителей не было.

Мужчина за столиком у входа поднял взгляд, когда Рамзес и Давид вошли в кофейню.

– А, так вы вернулись. Полиция прекратила поиски?

– Очень забавно, – произнёс Рамзес хриплым голосом Али-Крысы. – Ты же знаешь, я всегда провожу лето в своём дворце в Александрии.

Раздался смех, и говорящий жестом пригласил их присоединиться. Официант принёс маленькие чашечки крепкого, подслащённого турецкого кофе и наргиле[59]. Рамзес глубоко затянулся дымом и передал мундштук Давиду.

– Ну, как дела? – спросил он.

После короткого разговора знакомый пожелал им спокойной ночи, и они остались за столом одни.

– Есть что-нибудь? – спросил Давид. Он говорил тихо, не шевеля губами – трюк, который Рамзес перенял у одного из своих «не столь респектабельных знакомых» (фокусника из концертного зала «Альгамбра») и передал Давиду.

Рамзес покачал головой.

– Ещё нет. Потребуется время. Но посмотри туда.

Человек, на которого он указал, сидел в одиночестве на скамейке в глубине комнаты. Давид прищурился.

– Не вижу… Неужели это Юсуф Махмуд?

– Так и есть. Закажи ещё два кофе, я сейчас вернусь.

Он подошёл к почтенному бородачу за другим столом, тот ответил на его подобострастное приветствие, скривив губы. Беседа была, можно сказать, односторонней: говорил в основном Рамзес. В ответ на свои старания он получал лишь кивки и краткие ответы, но, вернувшись, выглядел довольным.

– Кытикас меня недолюбливает, – заметил он. – Но Юсуф Махмуд ему ещё больше не нравится. Кытикас думает, что у него что-то на уме. Он уже семь вечеров подряд сидит на этой скамейке, но так и не попытался заключить ни одной грязной сделки.

– Разве Гений – ну, ты понимаешь, о ком я говорю – стал бы иметь дело с таким второсортным типом, как Юсуф Махмуд?

– Кто знает? Он один из тех, с кем я собирался поговорить, и я начинаю подозревать, что это желание взаимно. Он старательно не смотрит на нас. Мы поймём намёк и последуем за ним, когда он уйдёт.

Впрочем, Юсуф Махмуд и не думал уходить. Он сидел, невозмутимо попивая кофе и куря. В отличие от большинства остальных, он был бос, в бедной одежде и рваном тюрбане. Редкая бородка не скрывала шрамов от оспы, покрывавших щёки.

Они провели ещё час, не совсем безрезультатно болтая с разными знакомыми. Али-Крыса был в щедром расположении духа, расплачиваясь за выпивку и еду монетами из тяжёлого кошелька. Юсуф Махмуд оказался одним из немногих, кто не воспользовался его гостеприимством, хотя кошельком он явно восхищался. Рамзес уже собирался предложить Давиду уйти, когда раздался голос, радостно провозгласивший:

– Салам алейхум![60]

Рамзес чуть не упал со стула, а Давид скрючился и пригнул голову, превратившись в безликий комок.

– Святая Ситт Мириам[61], – выдохнул он. – Это…

– …Абу Шитаим[62], – в последний момент опомнился Али-Крыса. И для пущей убедительности добавил: – Проклятие неверующим!

Его отец вошёл в комнату с уверенностью человека, который чувствует себя как дома, где бы ни находился. Он равнодушно взглянул на Али-Крысу, пожал плечами и направился к Кытикасу. Прикрыв лицо рукавом, Давид прошептал:

– Быстрее! Уходим отсюда!

– Это только привлечёт его внимание. Сядь, он на нас не смотрит.

– Я думал, он на приёме.

– Я тоже. Должно быть, улизнул, пока матушка не видела. Он ненавидит такие собрания.

– Что он здесь делает?

– То же самое, что и мы, подозреваю, – задумчиво протянул Рамзес. – Ладно, теперь можно идти. Медленно!

Он бросил несколько монет на стол и встал. Краем глаза он заметил, как Юсуф Махмуд последовал их примеру.

***

Следующим вечером, заранее