Искатель, 2005 №2 - Андрей Ивахненко

погибшей. Вот те три отправных пункта, с которых начинается ваша работа в группе. Работа, правда, неофициальная. Подключить вас легально я не имею права, тем более что через две недели возвращается наш начальник, и мне неизвестно, как он отнесется к этой моей самодеятельности.

— Спасибо, Михаил Андреевич.

— Пустое, — Лосев необычно странно усмехнулся. — Скажите, если, конечно, нет никакой тайны, как вы поговорили с Шаеховым?

Мулько пожал плечами.

— Никак. Ваш коллега заявил, что если бы он руководил всей операцией, он бы мне отказал.

Лосев неприятно осклабился.

— Это в его стиле. У подполковника к вашему ведомству старые и никому не известные претензии. Одним словом, не любит Марсель Сабирзянович работников спецслужб.

— В своих чувствах он не одинок, — Мулько ободряюще улыбнулся. — На свете много людей, не питающих к нам особой нежности.

— Может, перейдем к делу, Александр Иванович? — предложил Лосев, когда они выкурили по сигарете. Курил он «Приму». — Ответьте пока на такой простой вопрос: когда в последний раз вы видели Ларису Мулько, о чем говорили с ней?

— Около недели назад. А говорили… Да, собственно, ни о чем серьезном, — Мулько наклонил голову набок. — О погоде, о детском непослушании. Пустой треп.

Лосев смотрел на Мулько пристально, с недоверием, почти с усмешкой, которая притаилась в маленьких умных глазах. Наконец он вздохнул и, достав из ящика стола увесистый конверт, положил его перед майором.

— Полюбопытствуйте, — сказал он вкрадчивым голосом. — Смелее, Александр Иванович, не стесняйтесь.

Мулько отогнул клапан упаковки и вытащил оттуда два фотоальбома. Один из них, в переплете из пурпурного бархата, он узнал сразу: это было их с Ларисой собрание семейных фотографий за весь период совместной жизни, начиная днем свадьбы и заканчивая серединой февраля. Того самого февраля. Кроме альбомов, в конверте находился пластиковый файл с множеством всевозможных документов. Самым верхним оказалась выписка из акта регистрации смерти гражданина Мулько А. И., датированная числом двенадцатилетней давности…

Мулько был уверен, что его легенда о погибшем друге майора Стеклова не сможет долго вводить в заблуждение работников милиции и что, как только будет произведен осмотр квартиры Ларисы, правда выплывет наружу. Однако Мулько не предполагал, что это произойдет так скоро. Он еще раз посмотрел на альбомы, перевел взгляд на файл с документами и серьезно о чем-то задумался.

— Может быть, объясните мне, что все это значит? — прервал Лосев ход его мыслей. — Из этого документа следует, что Лариса Мулько — вдова на протяжении вот уже двенадцати с половиной лет. А супруг ее, как это ни странно, живехонек и сидит передо мной. А, Александр Иванович?

Мулько взглянул на Лосева. Перемена в собеседнике, майор вынужден был признаться себе, немало его удивила. От нервозности, суетливости и неуверенности не осталось и следа. Перед Мулько сидел знающий себе цену человек, привыкший управлять жесткой волевой рукой.

Майор открыл свой альбом, спокойно посмотрел на свадебное фото двух молодых людей, перевел взгляд на Лосева.

— Что все это значит, я не скажу. Произошедшее двенадцать лет назад является частью государственной тайны, и раскрывать ее, как сами понимаете, я не имею права. — Он умолк на несколько секунд. — Вы все еще готовы сделать для меня исключение?

После некоторых раздумий Лосев ответил. Ответил медленно, с расстановкой, чеканя каждое слово:

— А знаете что? Да, готов…

— Что ж, в таком случае у меня к вам сразу вопрос. Кроме этого пакета, осмотр квартиры дал еще что-нибудь?

Лосев снова открыл ящик стола и извлек оттуда общую тетрадь в черном дерматиновом переплете, которую положил перед майором.

— Это ее дневник, — пояснил он. — В конверт не поместился…

— Могу я пробежаться по нему прямо сейчас? Время для этого у вас найдется?

— Время есть, читайте на здоровье. Правда, последняя запись там сделана аж два года назад.

Мулько кивнул в знак благодарности и раскрыл тетрадь на первой попавшейся странице.

«Зябко… — прочел он. — Батареи не включены, а на улице уже октябрь. Сережка засыпает под двумя одеялами, и только потом, когда он окончательно согреется и уснет, приходится убирать одно — ватное, оставляя ему шерстяное. Иначе он может вспотеть, раскутаться во сне и простудиться.

Зябко и тяжело. Никак не могу привыкнуть к одиночеству, к мысли, что Саня уже никогда не позвонит в дверь и не скажет весело и беззаботно: «Привет, любимая!» А ведь прошло столько лет: Сережку на будущий год отправляю в школу.

…Вчера приходила Лиля, пыталась сосватать мне какого-то богатого мужика — очевидно, одного из своих клиентов. Уверяла, что с ним я перестану в чем-либо нуждаться, сына смогу отдать в хорошую школу, не буду работать, начну вести приятный образ жизни… Не хочу! Не желаю видеть подле себя никаких мужчин. Один у меня уже есть, тот, который спит сейчас под шерстяным одеялом, а фотография второго стоит на полочке серванта. Я не могу и не имею даже крохотного желания осквернять память о нем, я до сих пор его люблю. Так же, как любила раньше…

Вот и еще один день растаял, растворился в промозглой осенней ночи и умер… только для того, чтобы воскреснуть завтра, с наступлением такого же холодного утра. А утром снова работа, проблемы, снова жизнь. Муторная, пресыщенная одиночеством и постылая (если бы не Сережка!..), как сегодня, как вчера, как всегда…»

Мулько пролистал дневник дальше. Бросилось ему в глаза то, что записи в нем велись нерегулярно: Лариса, порой, не открывала тетрадь по нескольку месяцев. Страницы были заполнены убористым почерком, ни на одной из них Мулько не увидел каких бы то ни было помарок и исправлений.

«Почти полгода не садилась за дневник. Сережка уже две недели ходит в школу, в первый класс. Ему нравится учиться, нравятся друзья, он в восторге от Вадима Семеновича, своего учителя. Впрочем, по отзывам остальных родителей, в восторге от Вадима Семеновича все ребята, без исключения. Мягкий, открытый человек, в котором классически сочетаются физическая сила и душевная доброта. Да что уж там греха таить, он и мне пришелся по душе, и не только как классный руководитель моего сына.

С тех пор как я его увидела в первый раз, меня постоянно преследуют новые, необычные ощущения. Не скрою, ощущения приятно волнующие, радостно тревожные. А может, они кажутся мне новыми и необычными просто потому, что были забыты когда-то? Не могу сказать, не знаю. Не помню…

Еще какой- то год назад мне нравилось быть ни с кем и заботиться только о Сережке. Но вчера, впервые за много лет, я поймала себя на мысли (хотя, наверное, было это мимолетным сумасшествием), что начинаю