Интрижка - Флора Коллинз

Она распахивает дверь и сердито топает вниз.

Не даю себе задуматься о чувствах, проигрывать мамины слова в голове. Сразу пишу Куину:

Выгоняй Хамано. Я возвращаюсь домой.

Глава 11

Год назад

Без прежней толпы выставка Марка Райдена прошла великолепно. Я часами восхищалась каждой филигранной деталью, разглядывала каждый крохотный мазок кистью. Вопреки моим опасениям, Том не следовал за мной по пятам. Бродил по залу сам по себе, смотрел интересные ему работы. Не так долго и внимательно, как я, разумеется, но его ненавязчивость мне пришлась по душе.

Когда я обошла зал два-три раза, он подошел ко мне.

– Жутковатые. Я, похоже, прочувствовал их очарование. Но повесить у себя дома не хотел бы.

Я кивнула.

– В этом и суть, что жутковатые. Хотя понимаю, о чем ты. Я бы тоже не хотела смотреть на них ночью в спальне. Эти головы-шары не для всех. – Я отправилась к «Аллегории четырех стихий», только на сей раз обернулась на Тома, призывая его к себе. Он встал у меня за спиной и наблюдал, как я рассматриваю картину.

– Будь у тебя возможность, какую бы ты купила – не в спальню, конечно? – спросил он полушепотом, обжигая мое ухо горячим дыханием.

Я стояла неподвижно, ощущала близость его тела, мечтала то ли взять его за руку, то ли оттолкнуть. То ли отодвинуться, то ли прижаться.

– У меня в ванной висит репродукция «Чаепития Розы». Это у нас с соседом такая шутка. Он эту картину терпеть не может, а видит ее первым делом, когда из выходит из душа. Однако любимая у меня другая. – Разворачиваюсь к северной части галереи и веду Тома к картине, на которую взглянула только раз: оставила лучшее напоследок, чтобы насладиться перед неизбежным уходом. – Вот. Будь у меня возможность, купила бы.

Он встал ко мне вплотную и наклонил голову вбок – пытался взглянуть на картину с моего места. Мы молча ее разглядывали. «Пузырьки Софии».

– Ясно, – наконец ответил Том, положил руки в карманы и чуть откинул голову назад, разглядывая картину.

– Хочешь для меня купить? – На сей раз я наблюдала, как он взглядом изучает работу.

Том прыснул.

– Обещать не буду. Но если ты больше всего на свете мечтаешь коснуться этой картины, я смог бы все устроить.

Я усмехнулась от такой напыщенной речи.

– Лучше скажи, чего ты не можешь.

Он отошел от картины, чтобы мне стоялось посвободнее, и окинул меня взглядом.

– Судя по всему, уговорить тебя остаться до утра.

Я вновь взяла его за руку и прошептала:

– Так давай вернемся и посмотрим, останусь или нет.

Мое дыхание щекотало ему мочку уха, его охватила дрожь. Мы вышли, сели в такси и поехали обратно в Бруклин-Хайтс.

Меня подпитывала ранимость человека – человека из тех, кто вообще редко показывает чувства, не говоря уж об искреннем интересе. Я вела игру, потому что не умела поступать иначе. И всегда верила: в способности быть на шаг впереди и заключается превосходство одного человека над другим. Но тогда мне впервые довелось понять, как это приятно – знать о чувствах к тебе и пользоваться своим преимуществом, как вздумается.

Я осталась на ночь. Когда мы приехали, Том сделал нам мартини, оливки брал прямо зубочисткой из банки. Мы устроились в садике с качелями, казавшемся в свете луны пустынным и заброшенным. Том еще немного рассказал о детстве. Он вырос в Коннектикуте, его семья принадлежала к среднему классу. Мама была ассистентом врача, отец работал в страховой компании. Том считал, что его обделили, отодвинули в сторону, ведь он не поступил в престижную школу, где учился брат. И не только поэтому, а вообще, в целом. Он подозревал, что у него слабая форма дислексии, просто официального диагноза не поставили. Ни в школе, ни в университете он популярности не добился. Все изменилось, когда он начал работать, попал в сферу финансов. А когда открыл собственную компанию, стал увереннее, научился себя держать, хотя прежде об этом и не мечтал.

– Тебе открылась возможность разрушить мир, вот почему. У тебя появилась власть, – спокойно объяснила я.

Том умолк, обдумал эту мысль.

– Пожалуй, ты права.

Я зубочисткой взяла оливку из его пустого бокала и положила себе на язык.

– Я всегда права.

Том наклонился и коснулся моих губ нежно, едва уловимо – не поцелуй, а мираж. Тогда я притянула его к себе, прижалась покрепче, и мы стукнулись зубами. А потом поднялись наверх – не на второй этаж, а на третий, в большую спальню. Я уголком глаза заметила туалетный столик, ширму в углу, расписанную изображениями купальщиц; мелькнула мысль: а ведь это владения его бывшей жены! Ее присутствие ощущалось в ящиках и шкафах – еще совсем недавно она жила там.

Я отбросила эту мысль и наслаждалась качественной тканью простыни, видела только свет сквозь закрытые глаза, чувствовала только нежные прикосновения Тома, его дыхание на своей коже. Никогда не встречала мужчины, который бы так любил поцелуи.

И я осталась. А в конце, когда он повернулся ко мне лицом и предложил поспать, я согласилась. Лежалось очень удобно. Мне было легко. Он прижал меня к себе, а когда уснул, постепенно ослабил хватку. Я разглядывала очертания мебели в темной комнате, покуда не одолел сон.

На следующее утро я проснулась одна, свет заливал одеяло, подушки и мое тело. Я следила взглядом, как тени скользят по голому животу, потом сбросила одеяло, и волоски тотчас стали дыбом от прохлады. Мне нравилась эта минутка уединения. Я и не задумывалась, куда делся Том, из ванной тоже не доносилось звуков.

В дневном свете дизайн комнаты оказался еще более изысканным, более продуманным. Изголовье кровати было обтянуто темно-зеленым бархатом, узорчатая резьба на столбиках поднималась кверху, как побеги плюща. Стены выкрашены в ослепительно-белый, неудобный – невозможно жить среди такой чистоты, не запачкав ее. Скорее всего, к Тому каждый день приходил персонал – убрать пятна и подкрасить, если потребуется.

Ковер из ангорской шерсти не уступал по белизне стенам. Приятно было стоять на нем голыми ногами, чувствовать ворсинки между пальцев. Кататься бы по нему и кататься, думала я, или завернуться в него, точно в шаль.

Из мебели еще оставались ширма и туалетный столик, которые я заметила прошлой ночью. Столик был огромный, с трельяжем и уймой кисточек, расставленных по высоте и типу в разных баночках и футлярах. На кленовом столе посверкивал хрустальный флакон для