Храмы веселья - Кейт Аткинсон

Среди многих раненых, за которыми ухаживала Гвендолен во время войны, был мужчина – мальчик, – который несколько часов давился собственными мозгами после снайперского выстрела в голову, пока не задохнулся насмерть. Его явно не заботило, где по десятичной классификации Дьюи должна стоять новая книга сэра Артура Конан Дойла о применении фотографического дела в спиритизме.

– Вы такая рассудительная, мисс Келлинг, – часто говорил ей мистер Поллок. Гвендолен считала, что «рассудительная» – весьма нелестный эпитет, возможно граничащий с оскорблением.

Ковен, состоящий из благовоспитанных и немолодых мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу, раздражал Гвендолен, но они не хотели ей ничего плохого, поэтому она стоически терпела их, каждое утро надевая маску кротости вместе с библиотечной униформой: фильдеперсовые чулки, твидовая юбка, шерстяная кофта и одна из стремительно ветшающих линобатистовых блузок. Гвендолен могла бы с тем же успехом вступить в религиозный орден – настолько замкнутой стала ее жизнь, поделенная между библиотекой и матерью.

* * *

Гвендолен остановилась в «Уоррендере» – скромном пансионе возле Музея Виктории и Альберта, рекламирующем себя как заведение «только для дам». Владела и управляла им некая миссис Бодли. Она была сурова, как старшая медсестра в армейском госпитале, отчего в Гвендолен, как и при общении с настоящими армейскими старшими медсестрами, просыпалось желание бунтовать.

Селясь тут, Гвендолен надеялась, что ее соседками окажутся независимые образованные женщины, с которыми можно будет вести вдохновляющие беседы за рюмочкой хереса перед ужином. Или, если брать противоположный конец спектра, может, ее развлечет соседство гламурных особ, за которыми каждый вечер заезжают кавалеры и везут потанцевать или поужинать. Реальность оказалась несколько иной. За вычетом туристок, «Уоррендер», похоже, служил постоянным домом для немолодых женщин, или «Бедствующих Благородных Дам», как называла их миссис Бодли, удостаивая заглавных букв.

В первый же вечер Бедствующие набросились на Гвендолен («Свежее мясо», – подумала она) и уже успели затянуть ее четвертой в бридж и сделать ничего не подозревающей жертвой беспощадной партии в юкр. Мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу были кроткими агнцами рядом с так называемыми Бедствующими из пансиона Бодли.

В библиотеку Гвендолен пошла не по призванию (в конце концов, кто по своей воле станет библиотекарем?), а по финансовой необходимости после того, как семейные деньги оказались потеряны. Нет, не потеряны – украдены. Многое можно потерять – братьев на войне, ключи, мужество, – но семейные состояния, даже скромные, крадут.

Гвендолен не могла отрицать, что поначалу ее истерзанная войной душа находила утешение в безмолвном дубе книжных полок, но, увы, бальзам испарялся, стоило ей вернуться домой после рабочего дня и окунуться в очередной бесконечный вечер пикировок с матерью и ее списка жалоб. Мать потеряла на войне двух сыновей – двух младших братьев Гвендолен – и носила свое горе торжествующе, а не скорбно. Для женщины, которая твердит, что в любую минуту рискует упасть в обморок, и проводит свои дни, страдальчески возлежа на кушетке с коробкой дорогих шоколадных ассорти марки «Терри», мать оставалась на удивление воинственной даже после окончания войны. (Семья хранила верность «Терри», а не «Раунтри», потому что их дом соседствовал с фабрикой «Терри» на Бишопторп-роуд.) Мать Гвендолен была глупа и склонна верить любой ерунде. Из таких людей и выходят патриоты, думала Гвендолен. Весьма прискорбно.

До войны Келлинги жили богато. Их было пятеро: мать, отец, Гвендолен и двое ее братьев, Гарри и Дикки. Они владели прекрасным домом неподалеку от Нейвсмира и держали кухарку, судомойку, горничную и садовника. В усадьбе были крокетная площадка, пруд, плодовый сад с яблонями, грушами и сливами. Келлинги крепко вросли корнями в землю, – казалось, лишь могучий ураган способен смести такую жизнь. Так оно и вышло. Могучим ураганом оказалась война.

Деньги поступали от семейного дела – проволочного заводика, основанного в предыдущем столетии лично дедом Гвендолен, отцом ее отца. Завод процветал еще до войны.

– Проволока всегда будет нужна людям, – говорил отец. Он и представить себе не мог, сколько проволоки потребуется миру, охваченному войной.

Проволочный заводик ютился на угрюмой улочке, скорее даже в переулке, в центре города. Его окружали средневековые улицы и здания, и он казался необычным производством для города, который, если ветер дул в правильном направлении, наполнялся утешительным ароматом какао с фабрики «Раунтри» или бодрящим благоуханием сахара и клубники, становящихся вареньем.

Гвендолен часто заглядывала на завод по пути из школы. У отца был застекленный кабинет наверху, откуда открывался вид на шумный, занятой цех. И до сих пор случалось, что Гвендолен, оттирая кастрюлю стальной мочалкой (соусы у нее подгорали шедеврально), от металлического запаха мгновенно переносилась на годы назад, на проволочный завод, к отцу.

– Я наживался на смерти, – печально сказал отец, когда она приехала домой в отпуск в 1917 году; они вместе смотрели, как тюк за тюком колючей проволоки выносят из цеха и грузят в вагон, идущий на фронт.

– Терновые венцы, – произнес отец с несвойственной ему поэтичностью. Он исправно ходил в церковь – скорее чтобы умиротворить мать, чем по иным причинам, – но в глубинах души таил неизведанные этой женщиной бездны.

Вскоре отец умер, оставив значительную сумму, но завещание оказалось в руках матери. Гвендолен не демобилизовали до 1919-го. К тому времени в армии, конечно, свирепствовала испанка – последняя из египетских казней, – и Гвендолен, ступив наконец на йоркширскую землю, обнаружила, что все деньги исчезли. Поначалу мать пыталась свалить вину на отца: мол, он спустил все на бирже, но в конце концов призналась, что перевела все состояние человеку, с которым познакомилась – подумать только где! – в церкви. Некоему Томасу Благгарду, который выманил деньги у матери, пообещав «управлять ее инвестициями».

– Откуда я могла знать? – причитала она. Да как можно было не знать!

Мать была не первой глупой женщиной, одураченной мошенником, но от этого легче не становилось. Неблагородный мистер Благгард, конечно же, бесследно исчез – ни слуху ни духу. «Пропал, – бессильно сказала мать. – Все пропало». (Нет! Не пропало! Украдено!)

Им следовало бы продать роскошный дом и переехать в более скромное жилище, это принесло бы столь необходимые средства, но мать отказалась продавать, и время поковыляло дальше. Проволочный завод ушел за бесценок: миру больше не нужны были нескончаемые мотки колючей проволоки, – напротив, он предпочитал забыть, что когда-либо в них нуждался. Гвендолен с матерью закрыли половину комнат в доме и удалились от мира, еле сводя концы с концами на скудное жалованье Гвендолен, устроившейся в библиотеку. Теперь Гвендолен понимала, что должна была найти способ взять дело в свои руки, но одно горе за другим –