Храмы веселья - Кейт Аткинсон

* * *

Когда разразилась война, Гарри было только восемнадцать и он учился в Оксфорде. В середине Михайлова семестра он приехал домой и заявил, что намерен идти добровольцем. Лишь потом Гвендолен узнала, что мать забрасывала его ура-патриотическими письмами, убеждая пойти на фронт. Назавтра она сама отвела сына в рекрутскую контору в Грин-Говардс, сияя так, будто он уже вернулся победителем.

– Не волнуйся, Гвенни, – сказал Гарри. – Все закончится за пару месяцев, зато мать наконец от меня отстанет.

Гарри был любимчиком матери, Гвендолен – любимицей отца. А Дикки вроде бы оказался никому не нужен, так что Гвендолен взяла его под крыло. Он был ужасный проказник, вечно всех доводил своими выходками, вечно старался привлечь внимание. Гвендолен каждый день горела желанием отвесить ему подзатыльник за ту или иную шутку. На Рождество ему подарили «Набор фокусника», и он не переставал изводить домашних фокусами с веревками, картами, монетами («Видишь монету у меня в руке? Сейчас она исчезнет у тебя на глазах. Приготовься удивиться!»), пока на него не прикрикивали, чтобы убирался прочь.

Так он и поступил. Даже заставлять не понадобилось. В пятнадцать лет он провернул свой лучший фокус с исчезновением: сбежал из дома и прибавил себе лет, чтобы завербоваться юнгой-сигнальщиком на линкор «Непобедимый». «Что, удивились? – написал он характерным ужасным почерком на открытке из Портсмута. – У нас тут сплошное веселье и забавы. Представляю, как вы все по мне скучаете. Вот отдельный поцелуй для Гвенни. х»[26].

Гарри проглотила амнезиогенная грязь Фландрских полей, и даже отметки не осталось там, где он пал. И Дикки последовал примеру брата, не оставив могилы, куда можно было бы прийти поплакать. Вскоре после того, как Гарри утонул в грязи, «Непобедимый» пошел ко дну при Ютланде, и Дикки отправился на дно вместе с тысячей матросов.

Шесть лет назад Гвендолен с матерью приехали в Лондон на душераздирающий спектакль – церемонию похорон Неизвестного солдата. Мать убедила себя, что именно Гарри суждено лежать в той гробнице. А Гвендолен нравилось думать, что там покоится Дикки, хоть она и понимала, что это невозможно. Ему так мало, ужасно мало довелось жить, и «погребение средь королей» могло бы хоть как-то искупить это. Но конечно, будь Дикки там, он бы спихнул крышку гроба и выскочил наружу, как чертик из табакерки. («Что, удивились?»)

Столько пропавших, столько сгинувших. Они вечно терзали Гвендолен, пока она несла ночную вахту, часами лежа без сна.

* * *

И вот, когда Гвендолен уже решила, что тусклое прозябание будет тянуться вечно, мать удивила ее – неожиданно занемогла. В библиотеке Гвендолен дали неоплачиваемый отпуск. В бытность санитаркой Гвендолен перевидала множество мужчин, стоящих на пороге смерти, но никто из них, казалось, не цеплялся за жизнь так упорно, как мать. Унылые дни ее угасания тянулись бесконечно, как до этого тянулись унылые дни ее существования. Мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу прислали миленькую открытку с незабудками, какие посылают возлюбленным, и написали в ней: «Мы думаем о тебе, дорогая. Твои друзья из библиотеки». (Мистер Поллок воздержался, заметила Гвендолен.) Она была так тронута, что расплакалась, но тихо, потому что мать чудовищно возревновала бы. Она давно застолбила скорбь как свое единоличное владение.

Гвендолен не хватало деликатного общества мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу, пахнущего духами «Апрельская фиалка». Не хватало тихих разговоров ни о чем, скрашивающих библиотечные будни. «Сплетни», – пренебрежительно называл их мистер Поллок, но Гвендолен считала, что так мужчины именуют женские беседы. Мужчины говорят, чтобы передать информацию или порассуждать о счете игры в крикет и предвыборной статистике. Женщины же беседуют, пытаясь разобраться в причудах человеческой натуры. Если бы мужчины «сплетничали», возможно, мир стал бы лучше. Войн точно поубавилось бы.

– Боже, мисс Келлинг, да вы радикалка, – сказал мистер Поллок, когда Гвендолен высказала эту мысль.

Дело было во время жаркого спора о комплектовании фондов. Среди сотрудников давно уже шла битва вокруг романа Майкла Арлена «Зеленая шляпка», – мистер Поллок опасался, что эта книга «развратит провинцию» своей аморальностью. Там поднимаются такие темы, которые невозможно даже упомянуть в приличном обществе. «Венерические болезни? Гомосексуализм? Промискуитет?» – подсказала Гвендолен, не сдержавшись. Мистер Поллок побагровел. Так легко было поджечь его фитиль и любоваться взрывом.

В битве за «Зеленую шляпку» победила Гвендолен – в основном потому, что единственная среди всех сотрудников библиотеки читала этот роман. Ей не нравился стиль Арлена, не нравился рассказчик, не нравилась Айрис Шторм – femme fatale[27], обладательница зеленой шляпки и нелепого, раздражающего характера. Говорили, что прототипом была Нэнси Кунард, что вся книга – своего рода roman à clef[28], и Гвендолен гадала, каково это – узнать себя в романе. Бесит, наверное. И все же она была готова сражаться за книгу, доказывать, что библиотеке важно идти в ногу со временем. Да и разве их дело – решать, что люди могут читать, а что нет? («Да», – сказал мистер Поллок.) Конечно, отчасти ей было наплевать, но словесные баталии с мистером Поллоком бодрили.

От читательниц постоянно поступали запросы на «пикантных» писателей современности – Элинор Глин, Руби М. Эйрес, Этель М. Делл. «Горяченькое», – хихикала мисс Шоу. В последнее время на библиотеку обрушился прямо-таки шквал: публика требовала новый роман Э. М. Халл «Сыновья шейха», против которого мистер Поллок выступал особенно резко.

Но почему бы не держать в фондах популярные романы наших дней, спорила Гвендолен. Скажите, что плохого в безобидном удовольствии, особенно после стольких пережитых бед? Неужели всем читать Скотта или Смоллетта? Даже Остин для некоторых читателей тяжеловата. Сам мистер Поллок превозносил Аддисона и Карлейля. Ничего хуже этого Гвендолен представить не могла. Продолжение «Шейха» появится в фондах только через мой труп, сказал мистер Поллок, и ковен благодушных седовласых дам обернулся и задумчиво поглядел на него, будто он только что произнес заклинание, аннулирующее остаток его пыльно-серой жизни. Гвендолен не сдержала смешка.

* * *

Когда длительное бдение у одра подходило к концу, Гвендолен пообещала себе: если вернется в библиотеку, то станет с ангельским терпением переносить мистера Поллока. Обет совершенства, который, она знала, обречен на провал. Но ей необязательно было возвращаться. Необязательно классифицировать книги и штамповать контрольные листки. Необязательно штопать чулки и драить кастрюли. Гвендолен наконец-то освободилась от дочернего долга, ведь даже симулянты в итоге умирают. Ветер набрал силу, и она вышла из зоны мертвой зыби.

В