Венецианский роман - Карло Фруттеро

ловят ускользающие моменты. А моя жизнь – непрерывный поиск исключительных редкостей, их надо уметь распознать и ловить на лету. Видимо, поэтому, как только напряжение спадает, я чувствую себя не на месте и сразу теряю инициативу.

Зачем я говорю все это? Только для того, чтобы признаться: я сбежала из отеля. Мне было не то чтобы стыдно, что я не осталась написать два нужных письма, но совесть все же слегка мучила. Я бесцельно бродила среди голубей, как они, волочила лапки. У меня не получается приспособить мою обычную походку, решительную и быструю, к этим необычным обстоятельствам, когда вдруг я становлюсь женщиной без всяких забот.

Когда есть свободное время, у каждой женщины, что естественно, возникает мысль о покупке одежды. Но и это для меня почти работа, редко испытываешь при покупке чистое удовольствие; гораздо чаще это похоже на составление налогового отчета с занудными вычислениями и попыткой решения трудных задач. Слишком длинно? Слишком коротко? Лучше красное? Или серое?

Сначала я прошлась по витринам модных дизайнеров вокруг площади Сан-Марко, а оттуда отправилась к узкой улице Мерчери́е; ведь с точки зрения разглядывания витрин это лучшая в мире улица. А если ты думаешь, как утомительно идти по этой улице, переходя от одного тротуара к другому, то вспомни Пятую авеню, Бонд-стрит или рю Фобур Сент-Оноре. Ведь это настоящий Paradis des Dames, женский рай. Если встать на середине улицы, видишь всё: сумки здесь, шарфы там, меха направо и белье налево, с ценами и всем прочим. Что могли придумать в Harrod’s или Galeries Lafayette, чего раньше не пустили в ход венецианские торговцы?

Так я шла мелкими шажками, машинально пересчитывая лиры в доллары, доллары в фунты, фунты в швейцарские франки. О, вот нелепое вечернее платье. Вот кардиган со странными карманами. Шикарный жакет. Неплохой браслет.

В лавке кружев я заметила величественный нос синьоры Федерхен, склонившийся над прилавком. Она тоже, по-видимому, сегодня «женщина без всяких забот», во всяком случае явно не в Падуе с предателем Пальмарином. Я немного успокоилась, как будто между нами установилось молчаливое перемирие, и двинулась дальше по улице Мерчерие. Теперь меня окружали всевозможные изделия из хрусталя, которые отражались друг в друге, сквозь нагромождение красот просматривался колорит далеких восточных рынков, как на картинах под исправляющим мазком художника проступают первоначальные краски.

Звуки тысяч шагов. Вдруг я поняла, что следую за женщиной, лицо которой мне знакомо; это же дражайшая жена немецкого профессора, который вчера вечером у Раймондо меня убеждал в величии Порденоне! В руках у нее болтались две огромные пластиковые сумки, одна черная, другая лимонного цвета, на которых красовались названия бутиков, и она то подходила к витринам, то отходила от них – то зиг, то заг – с видом человека, который точно знает, чего хочет, найдет это, купит и с триумфом увезет в Мюнхен. Я чуть не остановила ее, чтобы спросить, что именно она купила, почувствовав импульс, который называют женским любопытством, а на самом деле это страх, что сама ты не сумеешь высмотреть именно эту потрясающую юбку или ту невероятно красивую шаль.

В конце концов я ничего и не купила, как и было ясно с самого начала, и, проходя от Мерчерие-ди-Сан-Джулиан до Мерчерие-ди-Сан-Сальвадор, я просто пассивно следовала за людским потоком, и так дошла до площади Сан-Бартоломео. Вот еще одно любопытное место, наполненное зеваками разного рода, которые болтают друг с другом стоя, как в комедиях Гольдони, чей памятник возвышался над ними. Потеплело, вышло яркое солнце, и кафе выставило на улицу дюжину столиков; все они уже были заняты.

Ясно помню всех сидящих, как будто это персонажи каких-то фресок. Эти три – наверняка венецианские адвокаты. Вот семейство туристов, занятое поглощением мороженого. Два подростка, потягивающие напитки через соломинки. Разодетая тетка, наверно, из Местре или с какого-нибудь острова, с огромными сумками на соседнем стуле, отчитывает свою худющую дочь. Конечно же, кружок улыбающихся японцев. Потом пара супругов, суровых и аскетичных северян. И наконец, мой взгляд встречается с его взглядом.

* * *

Вот так это и было, совсем просто, ничто не наводило на мысль об удивительном совпадении, о необычном вмешательстве судьбы; именно так я увидела его снова.

Он тотчас же встал и слегка поклонился. Это был скорее намек на приглашающий жест (каждое его движение, как я заметила позже, было крайне скупым, а может быть, и символическим; было трудно понять, это начало жеста или его конец).

– Вы ищете свободное место? – сказал он на чистом итальянском. Между нами было три или четыре метра, и он казался невероятно высоким среди сидящих за столиками людей.

– А разве вы не должны быть сейчас на Корфу? – спросила я, не двигаясь.

– Аа… – ответил мистер Сильвера.

Я иногда думаю, что без этого его совершенно особого «Аа», в котором звучало что-то между желанием уклониться и какой-то горечью, ничего бы не случилось. В минуты острой обиды я пыталась перед зеркалом воспроизвести это словечко, но дело было не только в интонации, а в сопровождавшем его неуловимом, неопределенном взгляде, еле заметном движении бровей и легком вращении кисти руки: «Аа…» Хотелось бы понять, почему я не могла устоять перед этим междометием. Как мне кажется, все дело здесь в отдаленности звука – в нем слышался смутный рокот океана, отзвуки бог знает каких далеких гулов, несказанных и неуслышанных слов, воспоминание о таинственных тенях.

Но не надо преувеличивать, слишком сгущать краски, как, по словам его поклонника из Мюнхена, часто делал Порденоне. Честно говоря, звук этого «Аа» был не так уж и романтичен, а иногда в нем звучала едва слышимая тоска. И как я позже поняла, это словечко помогало ему также уклониться от ответа или служило ироничной прелюдией ко лжи.

Когда я уселась за его столик, он сказал, что в его обязанности входило сопровождать туристов «Империал турс» во время полета, а также проследить, чтобы они все благополучно взошли на борт лайнера. После чего он может вернуться в Лондон.

– И опять то же самое, отправитесь с другой группой в Венецию?

– В Венецию. Или в Мадрид. Или на Бали. Бывает по-разному.

– Красивая жизнь, – сказала я автоматически.

– Еще бы, – улыбнулся мистер Сильвера.

И тут я поняла, во-первых, что сказала банальность; во-вторых, что эта банальность звучит снисходительно, даже обидно; а в-третьих, что мистер Сильвера – человек совсем другого рода, чем какой-нибудь заурядный экскурсовод. Это пришло как абсолютная уверенность, почти озарение. И сразу возник вопрос, который потом я много раз задавала себе: кто же он на самом деле?

– Я тоже всегда в дороге, – сказала