Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

и подобает зале, в которой собирались дамы после обеда, теперь здесь находится стол регистрации отеля. В этом же «салоне» мать Лизл устраивала чаепития для знатных берлинских дам. В погожие летние дни широкие окна открывали настежь, а с балкона открывалось зрелище: гвардейцы-гренадеры кайзера Александра возвращаются в свой лагерь под музыку возглавляющего шествие военного оркестра.

А первой назвала это помещение «салоном» Лизл, она стала собирать здесь талантливых молодых архитекторов, художников, поэтов, писателей и некоторых нацистских политических деятелей. Не говоря о семи темнокожих велосипедистах, которые выступали во «Дворце спорта»: они пришли сюда однажды вечером вместе с танцовщицами, которые давали эротическое представление в одном из самых неприличных «танцбаров» Берлина. Потом они вместе носились по дому в поисках свободных спален. Многие по-прежнему присутствовали здесь — берлинские знаменитости того времени, получившего название «золотых двадцатых». Они толпились на стенах салона, улыбаясь и глядя с коричневых фотографий. На снимках можно было прочесть надписи, исполненные чувств, которые выражали характер того безумного десятилетия, предшествовавшего «Третьему рейху».

На Лизл было зеленое шелковое платье, волнами спадавшее с ее крупной бесформенной фигуры до самых туфель, остроносых и полосатых.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросила Лизл.

В дверях показалась Клара — «несносная девица», которой было лет шестьдесят и которая работала у Лизл около двадцати лет. Клара кивнула мне и, нервически улыбнувшись, тем самым дала мне понять, что слышала о требовании Лизл принести чаю.

— Мне надо увидеться с Вернером, — ответил я.

— А я надеялась, что ты поиграешь со мной в карты, — обиженно сказала она, потерев беспокоившее ее колено и улыбнувшись мне.

— Я бы с удовольствием, Лизл, но мне очень надо увидеть его, — попытался оправдаться я.

— Понятно, тебе не хочется играть в карты с тетей Лизл, все ясно. — Она подняла глаза, и в свете ламп я заметил искусственные ресницы и слои краски и пудры на лице. Она прихорашивалась, выходя на люди. — Это ведь я научила тебя играть в бридж. Тебе было тогда девять-десять лет. Тогда тебе нравилось играть со мной.

— Я и сейчас бы с удовольствием, — запротестовал я, но неискренне.

— Здесь находится очень симпатичный молодой англичанин, мне хотелось бы познакомить тебя с ним. И старый герр Кох приезжает.

— Если бы мне не нужно было встретиться с Вернером, я действительно с удовольствием провел бы вечер с вами.

Лизл укоряюще улыбнулась. Она знала, что я терпеть не могу карты. А радужная перспектива познакомиться с «очень симпатичным молодым англичанином» по своей привлекательности могла соперничать только с возможностью провести вечер под сто раз слышанные воспоминания мистера Коха.

— С Вернером? — воскликнула Лизл, будто внезапно вспомнив что-то. — Да, Вернер просил передать тебе, что не сможет увидеться с тобой сегодня вечером. Он позвонит тебе завтра утром. — Лизл улыбнулась. — Не важно, дорогой. Тетя Лизл не станет ловить тебя на слове. Я знаю, у тебя найдутся дела поинтереснее, чем играть в бридж с такой ужасной развалиной, как я.

Гейм, сет и матч остались за Лизл.

— Что ж, я буду четвертым, — произнес я со всей галантностью, на какую только был способен. — А откуда Вернер звонил?

— Чудесно, — воскликнула Лизл, и на лице ее появилась довольная улыбка. — Откуда, говоришь, звонил, дорогой? Откуда же я могу знать такие вещи?

Скорее всего она догадывалась, что Вернер сейчас в Восточном секторе, но не хотела говорить и думать об этом. Как и многие другие коренные берлинцы, она старалась не помнить о том, что ее город теперь является маленьким островком посреди коммунистического моря. О коммунистическом мире Лизл говорила посмеиваясь, прибегая к полуправде, эвфемизмам. Точно так же триста лет назад венцы не принимали всерьез осаду со стороны оттоманской Турции.

— Только ты не умеешь торговаться, — перешла Лизл на карты. — И поэтому ты никогда не станешь хорошим игроком.

— Нет, я достаточно хороший игрок, — ответил я.

И черт меня дернул возражать ей! Плохой так плохой, я и не хотел, чтобы меня считали хорошим. Меня просто задело, что я снова попался на одну из тех уловок этой женщины, на которые попадался в детстве.

— Выше голову, Бернд, — подбодрила меня Лизл. — Вот и чай несут. Надеюсь, с печеньем. Лимон не нужно, Клара. Будем пить по-английски.

Хрупкая Клара поставила поднос на стол и занялась ритуалом расстановки и раскладывания тарелок, вилок, чашек, блюдец, серебряной вазы, ситечка.

— А вот и мой новый английский друг, — обратилась ко мне Лизл, — про которого я тебе говорила. Клара, еще чашку и блюдце.

Я обернулся, чтобы посмотреть, кто же вошел в салон. Это оказался друг Дики по колледжу, мой знакомый по Мехико. Разве я мог не узнать этого высокого англичанина с каштановыми, даже рыжеватыми, гладко причесанными волосами! На его физиономии, своей формой напоминавшей изображение сердца, до сих пор сохранился результат воздействия палящего мексиканского солнца. Отдельные веснушки на румяном лице вместе с его неуклюжестью в движениях делали его несколько моложе своих тридцати восьми лет. На нем были серые фланелевые брюки и голубой блейзер с красивыми латунными пуговицами и эмблемой крикет-клуба на нагрудном кармане.

— Бернард Сэмсон! — воскликнул он, протягивая мне руку. — Генри Типтри, помните? — Его рукопожатие было крепким, но торопливым, наподобие тех, какими обмениваются дипломаты и политики, когда предстоит поздороваться за руку с целой вереницей приглашенных. — Какой счастливый случай! Я накануне говорил с неким Харрингтоном, который сказал мне, что вы знаете об этом необыкновенном городе больше, чем десяток других людей вместе взятых. — У него был хорошо поставленный грудной голос, даже несколько проникновенный — такие в Би-би-си подбирают для чтения новостей, если предстоит сообщить о смерти знаменитости. — Городе действительно необыкновенном, — повторил он как бы для практики, более растянуто.

— А я думал, что вы сейчас работаете в Мехико, — удивился я.

— Добрый день, почтенная фрау, — перешел Генри Типтри на немецкий, обращаясь к Лизл, которая перед этим наморщила лоб, стараясь разобраться в неожиданном потоке английских слов.

Генри склонился к ней и поцеловал поданную ему руку, усыпанную драгоценностями. Потом снова поклонился и улыбнулся ей полной зловещего очарования улыбкой, какую изображают баритоны в голливудских мюзиклах о жизни старой Вены. Потом повернулся ко мне.

— Вы подумали, что я работаю в Мехико? Я и сам так думал. Ха-ха. Когда долго поработаешь на дипломатической службе, перестаешь удивляться, что человека, который только что долбил корейский на языковых курсах в Сеуле, встречаешь в штате посольства в Париже. — Он инстинктивно почесал нос. — Просто какой-то турок из отдела кадров посчитал, что мой школьный немецкий — это то, что надо в настоящее время. Ни