Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова

— Разве к ужину в ресторане не положено переодеваться в вечернее платье?

— Все, что у меня было, я покидала в дорожную сумку.

— И вы продолжаете утверждать, что это был мгновенный порыв?

Олейникова угрюмо молчала.

— По-моему, Юля, вы все-таки не осознаете, в какой скверной ситуации вы находитесь, — сказала Марьяна. — Ну, что делать, что делать… Когда спохватитесь, поздно будет. Убегая этакой Золушкой с бала, вы закрыли за собой дверь номера?

— Я не взяла ключа.

— Значит, вы оставили дверь незапертой?

— Я ее захлопнула. Он мог сам подняться и закрыть ее на ключ. Я же говорю вам, когда я уходила, он был живой-здоровый!

«А вот это правда, — подумала Катя. — Кислоту Авдюков глотнул уже позднее. Если все же это она подменила бутылку, то она рассчитывала на то, что некому будет оказать ему первую помощь и вызвать врачей».

— Вы видели кого-нибудь внизу, в холле? — спросила Марьяна.

— Не помню, кажется, никого там не было, я вышла и пошла к стоянке.

— Почему вы не хотите сказать нам всей правды? — резко и одновременно укоризненно бросила Марьяна.

— Я говорю то, что было на самом деле. Авдюкова я не убивала.

— Того, что было на самом деле, вы не говорите, Юля, — возразила Марьяна. — Я бы могла вас заставить сказать. И прямо сейчас.

— Как? — Олейникова напряглась.

— Есть разные способы. Есть много разных способов, — Марьяна отодвинула протокол. — Есть вещи, о которых не принято говорить. И которые неприятно, больно вспоминать.

— Но я…

— От ваших показаний зависит очень многое. В том числе и ваше дальнейшее положение. Я уже говорила — я не хочу на вас давить. Вы умная женщина. Вы сами должны подумать о том, что может произойти с вами дальше. Лично мне очень бы не хотелось, чтобы на следующую нашу беседу вас привезли из Волоколамской тюрьмы под конвоем в наручниках.

— Но я не убивала!

— Авдюков умер спустя полтора часа после вашего бегства из отеля. Странного бегства, которое вы почему-то не хотите нам правдиво и вразумительно объяснить, — вмешалась и Катя. — Неужели вы до сих пор не поняли: и там, в отеле, и здесь, на работе, именно вас все в первую очередь и подозревают в убийстве вашего любовника.

— Я даю вам два дня на раздумье, — сказала Марьяна, поднявшись. — Вот мой телефон. Вы позвоните мне. Иначе все для вас и для меня усложнится. И у меня уже не будет ни возможностей, ни желания вытащить вас из этой беды.

Олейникова протянула руку. Жест, каким она взяла визитку, был неуверенным и неловким.

Глава 13

ДЕНЬ

День выдался почти по-летнему жарким. В конце мая такие дни — верная примета грядущего июльского зноя, духоты, пожаров на торфяных болотах. Но сейчас дышалось легко. Небо было голубым и безоблачным.

Светлана Петровна сидела в гамаке в глубине сада. Сад — яблони и вишни владимирка — сохранился за домом еще с прежних, дачных времен. Во время строительства кирпичного особняка на месте старой генеральской дачи она с трудом уговорила Авдюкова пощадить эти тенистые раскидистые кроны и узловатые, корявые стволы, давно уже не плодоносящие.

Было два часа — самое обеденное время, но Светлана Петровна обедать не торопилась. Она полулежала в гамаке, смотрела на солнечные пятна на траве, на свои ноги, на разношенные плетеные босоножки без задников, перебирая в памяти и то, что было давным-давно, и то, что случилось совсем недавно.

На дорожке недалеко от гамака лежал огромный мастино-неаполитано. В руках Светланы Петровны был телефон. Она чуть не выронила его, задумавшись.

Можно жить и без мужчины в доме. Так говорила Зина, Зинка, Зинуля, Зинаида Александровна. Она повторяла это не раз и не два, утверждая, что уж она-то, существующая без мужа целых восемь лет, это знает. Светлана Петровна всегда раньше прислушивалась к ее мнению. Но сейчас ей вспомнился прелестный рассказ Генри Джеймса (книгу ей дала почитать Ната, Наташа, Нателла Георгиевна) о двух англичанках — старых девах, которые, вконец осатанев от одиночества, начали ревновать друг друга к… призраку, являвшемуся в их дом в образе юного красавца.

Так можно ли жить без мужчины в доме? Оставаясь при этом женщиной? Нормальной и полноценной?

Светлана Петровна в призраков не верила. Нет, нет, она не верила ни в каких там призраков, ни в какие паранормальные явления и полночные рассказы. Но ночные страхи были ей ведомы. Ночные страхи в пустом, безмолвном доме. Темные страхи в опустевшей вдовьей спальне. В осиротевшей супружеской постели.

А еще Зина говорила: самое тяжелое время — два месяца после похорон. Надо перетерпеть. Свыкнуться с участью вдовы.

Светлана Петровна подумала: а была бы сейчас рядом дочь Алина, жила бы она здесь, в доме, бок о бок, ложась и просыпаясь в своей комнате наверху, — тогда бы терпелось легче? Господи, кто же ответит на этот вопрос ей, Светлане Петровне, матери взрослой, так вне-запно выросшей, так бесповоротно изменившейся дочери? Наверное, никто не ответит. А вот интересно, кого дочь больше любила — ее или отца? И вообще, любила ли она их хоть когда-нибудь, а?

После похорон Светлана Петровна и желала, и не желала, чтобы Алина вернулась домой. Но дочь не вернулась. «Мама, мне очень жаль, но за городом, в этой вашей „Радуге“, я жить не могу. Я там просто повешусь» — это был ее ответ Светлане Петровне, данный в машине, когда они ехали из ресторана с поминок.

Ну что ж, этого и следовало ожидать. Все дело в фамильном характере, в породе. Светлана Петровна прикрыла глаза от яркого солнца. Разве сама она двадцать пять лет назад не поставила вот так же просто и ультимативно своих родителей перед фактом, что выходит за Леню Авдюкова замуж. Выходит, и все, хоть небо тресни. Хоть поставьте ее к стенке и расстреляйте из всех ваших грозных пушек, танков и пулеметов. А разве ее отец — ее отец! — генерал армии Мироненко как родитель был ей чета? Перед ним робели, вытягиваясь в струнку, такие мужики в погонах. Полки, целые соединения на парадах и маневрах трепетали. А она, девчонка, не испугалась, бросила ему за завтраком, когда пили чай, прямо в лицо: «Я выхожу замуж. Я его люблю, я ребенка рожу от него».

Да, она любила Авдюкова. Всегда. Безмерно. Безоглядно. Без дна — заглянешь в любовь, как в колодец, голова закружится. И станет сначала страшно. Жутко. А потом и страх пропадет.

Из всего его образа