Найди меня в лесу - Алиса Бастиан

Helga + Urmas

Но чему это было равно? Равно любовь? Равно Камилла? Почему мама не закончила фразу? Как бы ей хотелось спросить её. Почему она никогда не спрашивала?

Почему всегда становится слишком поздно?

Камилла гладила пальцем мамино имя, маленькие красивые буковки, так много теперь значившие. Жаль, что она не подарила таких часов своей дочери. Чаще всего Камилла была уверена, что мать больше не любит отца. Но когда задумывалась о таких вещах, неизменно задавалась вопросом: а любила ли она ещё саму Камиллу? Чему было бы равно Helga + Kamilla?

Она так хотела хоть с кем-то быть чему-нибудь равной.

После того что отец тогда сказал ей за завтраком, пожирая бутерброды с форелью, Камилла поняла, что ненавидит не только политику. Ей не хотелось испытывать это чувство, но выбора ей не оставили. Её мать — мёртвая шлюха. Отца она ненавидит. Зачем вообще придумали родителей? Почему ей так больно?

Часы Камилла положила в карман пуховика. Они были дорогими, могли потеряться, но ей было всё равно. Она и сама потерялась. И всем было всё равно. Но, совершая ошибку, Камилла хотела, чтобы с ней было что-то от матери. Она бы такого не допустила, но её больше нет, лишь её имя, её репутация, её секреты, которые утягивали Камиллу на дно. Заходя в коттедж, Камилла будет сжимать часы в кармане изо всех сил.

Если Урмас так хочет, чтобы она развлекалась, именно этим она и займётся.

Если он считает, что она не такая, как мать, она докажет, что он ошибается.

Наверняка для этого ещё рано. Наверняка это не то, что ей действительно нужно. Наверняка Яан — не лучший вариант. Но сегодня Камилла собиралась подняться с ним на второй этаж, зайти в спальню, обитую деревом и пропахшую лавандовым маслом, и дать ему то, что он так давно хочет.

26

Раннее осеннее утро освежало. Правда, для него это было скорее продолжением бессонной ночи, чем утром, но сейчас он по крайней мере чувствовал себя чуть более живым. Тишина, пасмурное — вечно, вечно пасмурное — небо, никого вокруг. Тёмный асфальт под ногами кое-где поблёскивал тонкими вкраплениями льда. С каждым днём становилось всё холоднее, всё безнадёжнее, всё ближе к отчаянию. Он дал себе последний шанс, последний срок, и если до зимы не выполнит задуманное, то не выполнит уже никогда. Лёд хрустнул под нажимом ботинка, оскверняя морозную лесную тишину. Он перешёл через давно засохшую канаву и ступил на мерзлую листву. Сердце стало стучать ровнее. Он на правильном пути.

В правильном месте.

Через несколько метров его внимание привлекло яркое пятно между деревьев. Он подошёл ближе, поднял бирюзовую шапку, стряхнул с неё ошмётки листьев. Повесил шапку на ветку. Может, тот, кто потерял её, так быстрее её найдёт.

Он вышел к пляжу, зажмурился от пронизывающего ветра. Дал себе к нему привыкнуть.

Дал ему привыкнуть к себе.

Постоял, всматриваясь в пенящиеся волны. Представил, каково это было бы — искупаться сейчас, в такой холод. Позволить воде заморозить все чувства. Очистить душу. Возможно, даже забрать её. Ледяные пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он должен это сделать.

Просто должен.

В этот раз — или никогда.

Он окажется прав. В этот раз ему действительно удастся. Ведь повернув голову, он увидит то, что навсегда изменит его жизнь. Подойдёт ближе и почувствует то, что навечно останется с ним. Выронит телефон, по которому собирался звонить в полицию, и просто будет стоять. Касаться промёрзшего дерева, не отрывая взгляда. Слушать волны, ветер и своё сердце. Смотреть, смотреть, смотреть так долго, что увиденное не изгладится из памяти до самой его смерти. Он не рискнёт подойти совсем близко, остановится в метре от неё. Опустится на колени. Он поймёт — касаться её нельзя. Опасно. Слишком опасно. Но с колен не встанет.

Слишком холодно. Синие губы. Белое лицо.

Слишком ярко. Бирюзовый пуховик. Красный лак на маленьких ногтях.

Слишком одиноко. Чёрные волосы. Чёрное дерево.

К тому времени, как он найдёт в себе силы встать и снова взяться за телефон, он поймёт, что теперь всё изменится.

И тогда наконец он действительно почувствует себя живым.

По-настоящему.

27

Подпись здесь, подпись там, тут подмахнуть не думая, здесь прочитать повнимательнее… Урмас Йенсен любил все эти бумажки, потому что любил свою работу и особенно — свою новую должность. Лучшее, что могла сделать для него Хельга после того, как умерла. В последние недели он занимался ещё и договорами на строительство и проектирование новой котельной. Современной, экологичной, работающей на древесной щепе. Урмасу не было никакого дела до экологии. Причины, по которым всё это вообще затеяли, лучше всего отразились бы в цифрах. Рядом со значками евро. Но эти цифры мало кто увидит. Застройщика удалось найти только в третьем раунде международного тендера, который выиграла одна из латвийских компаний. Именно этим объяснялось удорожание строительства котельной. Работа выйдет дороже, чем планировалось изначально, но целесообразность инвестиций подтверждают все расчёты. Так это преподнесли общественности. Целесообразность инвестиций вообще была по части Урмаса. Пожалуй, это было тем, что он любил в своей работе больше всего.

То, в чём он так хорошо разбирался.

Хельга была глупа, почти не использовала ни своё положение, ни открытые, буквально фонтанирующие возможности, которые были повсюду, только умей смотреть, умей обернуть их в свою пользу.

Урмас умел.

Почти четыре миллиона евро вместо планируемых трёх. Урмас любил эти слова. Миллионы. Евро. Особенно хорошо они смотрелись вместе. Рядом с его подписью.

Урмас был погружён в размышления, покручиваясь в своём шикарном кожаном офисном кресле, когда в дверь его кабинета постучали. Зашла секретарша, хотя Йенсен ясно дал ей понять, чтобы его не беспокоили. Её каблуки процокали по новому полу. Ему нужна была тишина, чтобы разобраться с некоторыми нестыковками. Если женщина не способна предоставить мужчине немного тишины, грош ей цена. А для Урмаса цену имело всё. Женщины, с которыми он провёл эту ночь, умели предоставлять. И тишину, и всё, что ему было нужно. Они хорошенько повеселились. В том числе поэтому сегодня ему было сложновато сосредоточиться.

— Я же просил, — раздражённо проговорил он не оборачиваясь.

— К вам пришли…

Он всё-таки обернулся, с подозрением посмотрел на неё.

— Неужели опять эта сумасшедшая? — сморщился Урмас.

Была в их городе одна старая ведьма, которой покоя не