Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

Альберт Карлович расплылся в счастливой улыбке и устремился к их столику, увлекая за собой Веронику.

— Какой приятный сюрприз! — профессор галантно поклонился Аделин. — Позволите присоединиться?

— Разумеется! — просияла мадам Морель.

Ардашев тут же подозвал официанта.

— Что желают господа? Чай, кофе, шоколад?

Вероника поправила шаль на плечах и сделала выбор:

— Я бы не отказалась от чашки горячего шоколада по-венски, с густыми сливками.

— Прекрасный выбор, — кивнул Клим и перевёл взгляд на её отца. — А вам, Альберт Карлович?

— А мне, голубчик, чёрного мокко без сахара, чтобы прояснить ум, — ответил профессор, протирая запотевшее пенсне. — И, пожалуй, мильфей.

Заказ не пришлось долго ждать. Перед Вероникой возникла изящная фарфоровая чашка с ароматным дымком и высокая горка взбитых сливок, присыпанная тёртым орехом. Профессору подали дымящийся кофейник и воздушное пирожное с нежнейшим кремом, слегка припорошенное сахарной пудрой. За столом потекла ленивая и непринуждённая беседа, знакомая каждому отдыхающему.

Некоторое время слышался лишь звон ложечек о фарфор и тихий смех Аделин, слушающей разглагольствования профессора о нравах местных жителей:

— Через этот город кто только не проходил: греки, римляне, галлы, испанцы, потом итальянцы, а теперь — французы. Ниссарам[18] присуща находчивость, ум, живое воображение, страсть поболтать и пошуметь. И в то же время — лень, безразличие к богатству, вспыльчивость, фанатичное отношение к своему городу… Ниссар любит развлечения больше, чем работу. У него если не семь пятниц на неделе, то уж точно семь воскресений. Любой служащий или ремесленник оканчивает работу в субботу в полдень и принимается за неё лишь во вторник.

— А как же понедельник? — с улыбкой вопросила мадам Морель.

— О! Этот день у них — Святой понедельник, или, как говорят французы, Ла Сен-Ленди.

— Это как?

— Жалованье тут платят по субботам. Получив деньги, ниссары гуляют два дня, а в понедельник либо страдают от похмелья, либо продолжают веселье. Поэтому их называют почитателями Святого понедельника.

— И не увольняют? — продолжала удивляться Аделин.

— Нет! Здесь к этому относятся снисходительно.

— Местные жители по своему темпераменту и привычкам больше итальянцы, чем французы, — высказалась Вероника.

— Это и понятно, — ответил Ардашев. — Ницца вошла в состав Франции совсем недавно — в 1860 году. До этого город принадлежал Сардинскому королевству. Император Наполеон III получил графство Ницца и Савойю в награду за военную помощь королю Виктору Эммануилу II в деле объединения Италии. Присоединение закрепили плебисцитом.

— Интересно, а каково население этого города? — осведомилась мадам Морель.

— Газеты пишут, что в Ницце проживает девяносто тысяч человек. Зимой добавляется ещё двадцать пять тысяч отдыхающих, включая слуг, — пояснил Клим.

— А вы заметили, что после пушечного выстрела с Замковой горы ровно в полдень вся жизнь в городе останавливается? — хитро улыбаясь, продолжил вещать профессор. — Письмоводитель не закончит написанной строки, каменщик не положит поднятый на стену камень, и лавочник закроет лавку, потому что выстрел возвестил — обед! Пора доставать из торбы кусок сыра и фляжку с вином, а работа, как говорят здесь, не медведь, не убежит. Но ниссаров понять можно — они встают с восходом солнца и к двенадцати уже успевают проголодаться.

Неожиданно Альберт Карлович смолк. Он извлёк из жилетного кармана массивную золотую луковицу часов и, откинув крышку, изменился в лице.

— Боже правый! — воскликнул он, едва не опрокинув пустую чашку. — Друзья мои, как ни приятна наша встреча, но мы рискуем совершить ужасную бестактность!

— Что случилось, папенька? — испуганно спросила Вероника, откладывая накрахмаленную салфетку.

— Журфикс княгини Юрьевской! — профессор сокрушённо покачал головой. — Он начинается ровно в семь, а стрелки неумолимы. Нам ещё нужно добраться до гостиницы и привести себя в порядок. Мы опаздываем!

— О боже! — всплеснула руками Аделин. — Я совсем забыла об этом!

— Совершенно верно, — подтвердил Ардашев, подавая знак официанту, что пора принести счёт.

— Тогда давайте условимся, — предложил Альберт Карлович, поднимаясь. — Встречаемся в холле гостиницы без четверти семь. Экипажи всегда стоят неподалёку. Думаю, нам будет достаточно одного четырёхместного ландо.

— Договорились, — кивнул Клим, ловя взгляд Вероники. — Без четверти семь.

Они покинули кафе и поспешили в «Сюисс», чтобы подготовиться к главному светскому событию недели, даже не подозревая, что принесёт им этот вечер.

Глава 8

Скандал

Убаюкивающий стук колёс ландо на дороге к журфиксу понемногу рассеял то напряжение, с которым Ардашев прожил весь день, осматривая места гибели четырёх несчастных женщин. Экипаж свернул от моря и углубился в лабиринт нарядных улиц. Мимо проплывали гуляющие пары и силуэты пальм, пока городская суета не сменилась респектабельной тишиной роскошных особняков.

У ворот виллы княгини Юрьевской, утопавшей в зелени на тенистом бульваре Дюбушаж, царило оживление. Газовые фонари уже зажгли, лакеи принимали гостей, и сквозь распахнутые окна долетали голоса и музыка.

Журфикс проходил в большой зале — светлой, высокой, с подчёркнутой роскошью обстановки. Персидские ковры приглушали шаги, на стенах висели картины в дорогих рамах, а зеркала удваивали блеск люстр. Окна открыли настежь, и весна входила в дом без приглашения: тянуло морем и цветущими померанцевыми деревьями из сада.

За роялем наигрывал тапёр. Звучали «Грёзы любви» Листа. Лирическая мелодия приглушала шум разговоров.

Публика, как и всегда на подобных вечерах, разбилась на группки. У ломберного стола расположились любители картёжных игр. Слышалось «пас», «вистую», «держу»… Чуть поодаль сухо постукивали бильярдные шары, и доносилась русская речь: «пятого от борта в левый угол», «восьмого в середину»…

Дамы, собравшись стайкой у диванов и кушеток, предавались любимому занятию — обсуждали отсутствующих. То и дело мелькали французские слова, за ними — русская реплика, потом — немецкая фраза, и всё завершалось общим смехом. Бриллианты и золото сверкали так, что казалось: не люстры освещают гостей, а их украшения. Шёлк и тафта шуршали при каждом движении, кружево белело на манжетах и стоячих воротничках, перья на шляпках дрожали от взмахов вееров: мода требовала глухих вырезов и приличий, зато позволяла состязаться дороговизной тканей и отделки.

Вероника на этом фоне выделялась сдержанностью. Нежно-голубое платье из тонкого шёлка строгого покроя с высоким воротником и лёгким кружевом. Талия перехвачена поясом, а на шее — тонкая нитка жемчуга. Во всём её облике чувствовалось что-то строгое, почти петербургское — словно она оказалась здесь не по прихоти, а по необходимости.

Мадам Морель, напротив, нарядилась так, как подобает парижанке, желающей, чтобы её заметили. Тёмно-вишнёвый бархат сидел безупречно, подчёркивая фигуру, а неглубокий вырез, обрамлённый кружевной вставкой и тонкой отделкой, слегка открывал грудь, украшенную броской подвеской, ловившей огни газовых ламп. В ушах мерцали серьги с крупными камнями. В руке она держала веер и владела им мастерски: то лениво обмахнёт, то подчеркнёт