Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Секунды длилась немая сцена.

– Позвольте поцеловать вам ручку, – со вздрагивающими губами обратился Раскольников.

– Это излишне-с, – сказал Порфирий Петрович. – Как здоровье батюшки?

– Почил двадцать восьмого января первого года, – ответил душегуб, как бы слегка законфузившись. – Вот я от большого горя и решил податься в Санкт-Петербург.

– О матушке не смею спрашивать-с, – сказал деликатный следователь, ни на что не надеясь, но задержанный удивил его:

– Жива-здорова, работает.

– Ай, молодца! – воскликнул Порфирий Петрович совсем другим тоном и подмигнул левым глазом. – Ну-с, давайте приступать к обыску.

Тут же, на столике, следователь разложил бумаги и писчие принадлежности, ему поставили уцелевший стул. Пригласили квартирную хозяйку и прислугу. Стали шмонать. Впрочем, Раскольников ничего не утаивал, сразу показал все тайники, в которых прятал ценные вещи, но не от полиции, а, по его словам, для пущего сохрана.

– Чтоб Настасья-поломойка не спёрла, – с тобольской прямотой объяснил Раскольников.

– Я?! – возопила старуха. – Чтоб я у жильцов сфендрила? Да ты осатанел, аггел! Я при доме служу дольше, чем ты живёшь. Сукин кот, поганец! Отродье каторжника и шлюхи. Фуфел сифозный, хавальник твой свинский, как ты на меня такое вообще сказать мог?

– Уймись, бабка, – пытался угомонить Раскольников, но Настасья была из деревенских баб и очень болтливая баба, которой разговор этот доставлял, по-видимому, неизъяснимое блаженство, и унять её не было никакой возможности. Бранные слова сыпались из её беззубого рта, как горох из драного мешка.

Порфирий Петрович, всё больше оживляясь и поминутно смеясь, вносил в протокол новые вещественные доказательства, которые выкладывали перед ним на стол полицейские и жандармы. Там было на что посмотреть, и даже удивительным казалось, как это вместилось под обоями, в выщерблинах стены и за плинтусом. Золотые и серебряные часы, портсигары, кольца, цепочки, булавки и спичечницы, они были рассованы с таким умением, что вскоре на столе взгромоздилась горка драгоценностей. Под софой, которую не сдюжила перемещать старуха, грабитель прятал заклады в обёртках, даже не удосужившись распаковать, а просто затолкал подальше. Когда отодвинули постель, у стены обнаружили топор, убранный стоймя, чтобы можно было быстро достать при необходимости.

Анненский вздохнул с облегчением. Повертел топор и заметил костяной осколочек, застрявший меж клином и топорищем. Положил топор перед следователем.

– Волоски-с… мозговая ткань-с… – в помещении при искусственном тусклом свете Порфирий Петрович обнаружил довольно много для своего слабого зрения. – Как же вы рубили, сударь?

– С плеча, – бесхитростно пояснил Раскольников.

На подкладке единственного пальто с левой стороны подмышкой оказалась пришита петля, а подкладка испачкана кровью.

– Тут я топор и носил, – показал убийца.

– Должно быть, батюшка много рассказывал? – предположил Порфирий Петрович.

– Это у нас семейное!

– Необыкновенный был человек, – заключил мэтр. – А вы сами не хотели сказать новое слово, в вашем-то смысле-с? – он как-то вдруг опять подмигнул и рассмеялся неслышно. – Не то, чтобы перешагнуть через препятствие, убить и ограбить, а убить как-нибудь изобретательно, с выдумкой-с?

– Учителя я убил с выдумкой. Ежели вы мне руки развяжете, я так эту ведьму оченно изобретательно укокошу, – кивнул Раскольников на служанку Настасью, которая от возмущения раскрыла было свой сквернословный зев, так что Луке Силину пришлось увести её от греха подальше. – Изловчусь вас удивить, не имейте сомнения.

– Покамест это вовсе не требуется, – заверил следователь. – У нас с вами теперь другая повестка дня наметилась. Сейчас в тюрьму поедем-с. Там всё устроим, посидим, поговорим… по душам.

– Ав газетах про меня напишут?

– Всенепременнейше, сударь мой! – с удивительной важностью заметил Порфирий Петрович. – Во всех новостях-с. По поводу сего не извольте беспокоиться.

– Ну, слава Богу, а то меня в абодье за руку схватили, думал, фарта весь год не будет.

– Так-то оно так. Если на Благовещенье украсть не посчастливилось, то удачи на лову не жди, – оскалился Анненский, горделиво прохаживаясь. – Но ничего, теперь масть попрёт!

12. Тайное общество в тайном обществе

Так Савинков попал в подпольную ячейку «Бесы», вдохновительницей которой была графиня Морозова-Высоцкая, а смыслом существования – поддержание жизнедеятельности головы казнённого в 1881 году ведущего технического специалиста «Народной воли» Кибальчича.

– За успешную акцию против Александра Второго суд приговорил нас к повешению: Софью Львовну Перовскую, Тимофея Михайлова, несчастного Рысакова, меня и Андрея Ивановича Желябова.

Воздух, поступающий из баллона, заменял Кибальчичу лёгкие. Физиологически не нуждающийся в движениях грудной клетки голосовой аппарат мог производить фразы бесконечной длины. Голова всё же делала паузы, чтобы слушатель не впал в транс, а иногда из заботы о произведении ораторского эффекта.

– Вечером накануне казни пять православных священников прибыли в Дом предварительного заключения, чтобы напутствовать нас. Как было спланировано, отец Паисий передал мне пилюлю, которую аптекарь Шульберг изготовил по старинному итальянскому рецепту на основе вытяжки из редких трав. Сочетание ядов должно было приостановить во мне жизненные процессы. Доза была рассчитана так, чтобы я не потерял сознание до выхода из тюрьмы, но и не остался во здравии на эшафоте. Кроме Михайлова, остальные мои товарищи принимать снадобье отказались: Рысаков из страха, Софья Львовна не рассчитывала перенести его действие, а Желябов хотел принять мученическую смерть и стать сакральной жертвой, необходимой для поддержания у народа воли к сопротивлению, ибо сам напросился на участие в судебном процессе в качестве обвиняемого, когда узнал, что на скамье оказался его ученик Коля Рысаков после очной ставки с последним. Желябов был прав: лучшая плата за фанатизм – это виселица, но я хотел оставаться полезным общему делу и у меня имелось много инженерных идей, способных осчастливить человечество. Кроме того, мне претило сдаваться режиму, я хотел оставить систему с носом. Моё появление на люди после казни живым и в добром здравии должно было посадить в калошу фон Плеве, Муравьёва и всех охранителей помельче, а известие о том, что прежние методы физического уничтожения больше не действуют, что революционеры бессмертны и революция победит, могло произвести такой сильный эффект, который заставит правительство пойти на серьёзные уступки, а то и пошатнёт престол. Я решил рискнуть. Третьего апреля в шесть часов утра нас разбудили, подали чаю, и я проглотил пилюлю.

Чтобы Савинков мог привыкнуть, его оставили в подвале tete-a-tete с Кибальчичем. Савинков уселся напротив и стал слушать. Размеренная, обстоятельная речь, невозмутимый и даже кроткий взор головы примирял его с необыкновенным обстоятельством, что с ним говорил какой-то медицинский препарат. Уже не совсем человек, который в то же время является легендарным участником самого успешного в российской истории террористического акта. Казнённый, считающийся давно мёртвым, но каким-то чудом выживший. Секрет этого чуда вот-вот должен был открыться Савинкову. Он весь обратился в