Нигилист-невидимка - Юрий Фёдорович Гаврюченков

едва ли не наоборот для Воглева, который совершенно потерялся. Насупился, практически не отрывал взгляд от тарелки, отвечал односложно, бросая фразы точно камни на бегу в настигающего противника, в то время как сам служил мишенью для острот Ады Зальцберг. Барышня из Питера взбодрила компанию, как пузырьки превращают белое вино в игристое. За столом вели разговор без прежней учтивости. К десерту был подан ликёр «Кюрасао» от Хартвига Канторовича из Гамбурга. Ада много ела и много болтала разной нигилистической чепухи, поминутно хохоча и стреляя в мужчин глазками.

– Предлагаю молиться виселице. В современном мире от неё пользы не меньше, чем в античном мире от креста.

– Тогда следует начать с гильотины, – предложил Савинков.

– Гильотина у нас не в ходу. А тебе что нравится, Антоша?

– Плаха, – глуховато промолвил Воглев.

– Представляете, Россия и все молятся виселице? – резвилась барышня. – Написать бы такой роман… Кто напишет? Вы, Ропшин?

– Я не писатель. Так, балуюсь, – стушевался Савинков.

– А ты, Антон, напишешь роман «Плаха»?

– Ежов пусть пишет, у него талант ко всякой подлости, – Воглев настороженно поглядывал на собеседницу.

– А ты, бездарь?

– Ага, я бездарь! – вскинулся Воглев. – Вы все считаете меня бездарью, а я… я вам… техника не предаст!

– Ну, что вы, Антон, на себя наговариваете, право, – мягко твердила ему графиня, и тем действительно успокоила было, как Зальцберг перебила её:

– Тебе пора вылезти из подвала! Пойти в народ, заняться делом. Сидишь в своей норе как бирюк.

– Я внизу при деле. Отлучаться для праздных гулянок не могу по причине сугубой занятости, – сдержанно рычал Воглев.

На него жалко было смотреть. Савинков подмигнул барышне из Питера и изящно размежевал беседу:

– Пару лет назад читал роман Уэллса «Хроноплан», привезли товарищи из Ковно, где он вышел в переводе отдельною брошюрой. Там англичанин проникал в будущее и видел лондонское общество того времени.

– Уэлльс? – с акцентом произнесла барышня. – Англичанин?

– Англичанин, – подтвердила Аполлинария Львовна, по всей вероятности, знавшая его сочинения.

– Да уж, не русский! – воскликнула Ада с презрительной усмешкой.

– Сын младшего садовника и горничной, – бесхитростно сказала графиня, и всем за столом сделалось как-то ясно, что шанса быть представленным ей у английского писателя в жизни не появилось бы.

Савинков элегантно откинулся на спинку стула и продолжил:

– В мире, куда путешественник во времени изволил прибыть через восемьсот тысяч лет, не сходя с места, его встретили чахоточные красавцы и красавицы четырёх футов ростом. Они были как дети и питались фруктами. Земля превратилась в цветущий сад.

– Как иначе? Это Англия! – Зальцберг оказалась совершенно покорена.

– Золотой век, как Уэллс его называет. Вначале попаданец счёл, будто оказался в коммунизме, но при ближайшем рассмотрении обнаружил, что это, скорее, социализм.

– Коммунизм в Британии не наступил? – хрюкнул Воглев.

– Судя по рассказу хронопланиста, имел место социализм английской закваски.

– Через восемьсот тысяч лет… Крепка была королевская власть!

– Продолжайте, Ропшин, не обращайте внимания, – ввернула Ада. – Такая придирчивость у Антона от сидячего образа жизни. Подвижные люди менее косные.

Она делала всё, чтобы ужалить Воглева.

– Так вот, про верхних, – от этих слов Воглев насторожился. – Эти люди, которых встретил английский попаданец, были во всём как дети. Они не отличались умом, у них не было сострадания к ближнему, они даже не ведали, откуда берётся их вегетарианская еда на столе и одежда.

– Прямо как наши либералы, – Воглев хмыкнул.

Савинков счёл необходимым прояснить:

– Они называли себя «элои».

– Что? Элои? От Элохим? – встрепенулась Зальцберг.

– Просто элои.

– Евреи?

– Нет, элои – это англичане. И были морлоки.

– Евреи?!

– Морлоки тоже англичане, только другой породы, – терпеливо пояснил Савинков. – Это были британские рабочие, которые жили под землёй. Там у них имелись цеха и машины. Нижние производили для верхних вещи, по ночам собирали плоды и подкидывали во дворцы, стоящие по всему Лондону.

– А верхние что делали? – заинтересовался Воглев.

– Верхние наслаждались бытием. Купались в неге и роскоши.

– И вы называете это социализмом? – воскликнула Ада.

– Типичная аристократия, – добавил Воглев.

Графиня Морозова-Высоцкая многозначительно улыбнулась, поставила на скатерть согнутую в локте ручку и оперлась подбородком на тыльную сторону кисти в позе благостного предвкушения.

– Такова была выродившаяся британская аристократия, изнеженная, глупая, слабая, – продолжил Савинков. – Уэллс утверждает, что лишь от грубости нашего века, управляемого физической силою, происходят мужественность и женственность, необходимые для укрепления семейных уз. У лондонских элоев и семьи-то, в распространённом понимании, не было, сплошной промискуитет. В Лондоне того года от Рождества Христова не оказалось ни религии, ни верховной власти, ни аппарата принуждения. Всем управляла добрая воля. Своего рода утопический Эдем.

– Бред! – сказал Воглев.

– Зачем тогда на них работали… нижние? – удивилась Ада.

– Согласно инстинктивной привычке. Она сформировалась за прошедшее время. Уэллс объясняет это на примере пролетариата Уэст-Энда, который и в наши дни не видит солнца, всю жизнь проводя в фабрично-заводских катакомбах. Сложившийся порядок привёл к полнейшему разделению англичан на верхних и нижних. Обе породы существовали бок о бок, не смешиваясь и не задумываясь о причинах и следствиях, будто зверьки. Положение устраивало всех.

– Не верю! – воскликнула Ада.

– Вековая стабильность приводит к слабости, утверждает Герберт Уэллс, – пожал плечами революционер. – Морлоки в подземельях дожили до того, что боялись света дня. По ночам они поднимались на поверхность, как вороватые слуги прокрадывались во дворцы, мыли посуду, оставляли еду а, уходя, прихватывали с собой немного сонных элоев.

– Зачем? – удивилась Ада.

– Лондонский пролетариат удовлетворял свои вкусы плотью аристократии. Нижние ели верхних.

– Так! – Воглев смачно опустил кулак возле тарелки, которая подпрыгнула и трагически звякнула.

– Не верю! – горячо повторила Ада. – Ни во что не поверю. Что ж это за люди-то такие?

– Англичане…

– Вот это по-нашему, – одобрил Воглев. – Пусть знают, на что способен рабочий класс.

– И это всё? – упавшим голосом спросила Зальцберг.

– Вам мало?

– Мне? – ответила вопросом на вопрос Ада. – А англичанам мало? Уэллсу мало?

– Уэллсу достаточно.

– Отвратительно, – передёрнула плечами барышня из Питера, впечатлённая пересказом «Хроноплана» сбежавшим из ссылки агитатором.

– Такова природа британского писателя. Грубость примитивного века препятствует вырождению.

– Писатель Уэллс ничего не смыслит в социализме, – с достоинством заявила Зальцберг. – Я и то лучше понимаю, что сознательный рабочий-социалист ни за что бы не стал прокрадываться в чьи-то дворцы по ночам, а пришёл бы с винтовкой и занял по праву. Уэллс описывает анархию чистой воды, без государства, без власти. Две породы людей, живущих инстинктами…

– Это английский социализм, – напомнил Савинков.

– Не верю. Надо не так. Надо бороться за права рабочего класса. Тогда пролетариату не придётся есть эксплуататоров. Если свергнуть угнетателей и утвердить гегемонию пролетариата, не будет эксплуататоров и не придётся никого есть.