Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова

ключом и на Кантемировской пристани. Место было вполне цивилизованное, радующее глаз предложением самых разнообразных услуг — пожалуйста, касса по продаже билетов на речной транспорт, рядом с причалом — охраняемая стоянка для машин. Тут же небольшой павильон — магазин «Тысяча мелочей», возле — уютная шашлычная.

Владелец ее — упитанный молодец в «адидасах», подрулив к пристани на новеньком джипе, рысью поднялся по трапу и тепло был встречен капитаном Аристархом. Было видно, что владелец — старый знакомец всей компании, не раз в прошлом получавший выгодные заказы на мясо-гриль и шашлыки. Вскоре шашлычная заработала на полную мощность — по пристани пополз щекочущий ноздри аромат жареного мяса.

Кравченко пригляделся к стоянке машин и — ба! — увидел среди других авто знакомую белую «Тойоту» с разрисованными боками. Видимо, ее снова «вернули» Ждановичу какие-то неведомые его друзья, не поленились даже перегнать за шестьдесят километров. Рядом с «Тойотой» стоял старый «Форд» с тонированными стеклами и разбитой передней фарой. Кравченко не обратил на него внимания, и, как оказалось, — напрасно.

На «Крейсере» царила полнейшая идиллия — Маруся под присмотром Лили резвилась на палубе — бегала, прыгала, гонялась за павлином, который тоже был не лыком шит — то и дело оставлял на палубе известковые следы собственного протеста и жизнедеятельности. За павлином с тряпкой и шваброй ходил матрос — убирал.

К пристани, ведя велосипед, спустился Саныч. Оказывается, он сошел на берег еще до завтрака, куда-то ездил, а теперь вернулся. За его спиной болтался тощий рюкзак. Кравченко до сих пор еще не сказал с этим парнем и пары слов. Вот и сейчас Саныч его просто проигнорировал, оставил велосипед на палубе, а сам скрылся в кают-компании.

Время словно остановилось. Часам к пяти, разомлев от сытного обеда с шашлыками и совершенно озверев от полнейшего безделья, Кравченко ушел к себе в каюту. Ему давно пора было позвонить Кате и на работу, в чугуновский офис. Катю он не застал, в офисе отметился и сказал, что заедет по возможности завтра — с утра. Это было опрометчивое обещание, давать его, находясь на какой-то дачной пристани, бог знает где, не следовало. Но Кравченко решил и на это пока забить — утрясется все и с основной работой.

Уже выходя, он заметил на столе что-то, прижатое перевернутым стаканом. Это была пластиковая карта — пропуск в ГЦКЗ «Россия». На карте отсутствовала фотография, вместо нее был пустой квадрат, а сверху значилось «Обслуживающий персонал сцены. Проход свободный».

Кравченко недоуменно повертел карту в руках, спрятал ее в карман, решив разыскать Виктора Долгушина, которого только утром видел мельком в рубке, — испросить дальнейших инструкций, а также объяснений по поводу этого странного пропуска.

Как вдруг…

Как вдруг все изменилось в мгновение ока. И от затянувшейся идиллии не осталось и следа.

— Да что ты мне говоришь?! Что я — слепой, глухой, больной, придурок недоразвитый? Или я не вижу, к чему оно все катится? В жопу, в жопу оно все катится — а ты замечать этого не желаешь. И мы все в жопе давно уже! Понял ты это или нет?!

Кравченко вылетел на палубу. О, этот голос он узнал бы из тысячи. Хриплое р-р-раскатистое "Р", такое в прошлом знакомое по концертам Алексея Ждановича в Горбушке, в Лужниках. «Во орет, как поет, — подумал на бегу Кравченко. — А вчера мямлил что-то как неживой в этом своем подвале авторской песни».

На палубе были все — Варвара, капитан Аристарх, Саныч, Лиля, Долгушин. Именно к нему, встревоженному и какому-то растерянному, и обращался Жданович. Он до пояса высунулся из окна своей каюты — опухший, всклокоченный, расхристанный, пьяный. Сквозь окно было видно, что в каюте царит страшный кавардак — все раскидано, разбросано, шторы сорваны, на столе рядом с койкой несколько пустых водочных бутылок. «Неужели он пил там с самой ночи, как мы приехали? — подумал Кравченко. — Черт, этого еще не хватало, а вроде ничего и не предвещало вчера…»

— Алексей Макарович, успокойтесь, я прошу вас, — отчаянно просила Лиля. — У вас же сердце больное!

— Сердце? А на черта мне здоровое сердце? Чтобы жить и дальше в этой вот сплошной жопе, которую вы реальностью зовете? Вот он — пацан всем доволен, — Жданович неожиданно ткнул в подоспевшего Кравченко пальцем. — Всем, вы только вдумайтесь! Комфорт любит, уют, порядок, стабильность… Господи, какая же жопа! Да промойте вы ему глаза хоть чаем, хоть купоросом! Витька, ты-то что? Как ты можешь все это переносить так стоически, так непрошибаемо? Ты говоришь — не понимаешь, не понимаешь, что со мной? Да я погибаю, я задыхаюсь в этой жопе железобетонной, в этой вашей стабильности, в этой пошлости! Мне дышать нечем, кислорода мне не хватает — нормального Н2О! Двадцать лет назад было также — казалось, все, проехали, пережили, переделали мир под себя. Нам по двадцать с небольшим тогда было. Что мы, чокнутые были? Нет. Нам говорили — застой, и мы знали: это застой, жопа! Мы себе в кровь кожу обдирали, но пробивались сквозь этот железобетон, сквозь эту стену… Мы мечтали о свободе, мы боролись за нее — мы пели, мы сочиняли. Мы плевали на ранги, на регалии, мы не боялись ни черта, мы верили в свободу, верили в поэзию! Прошло пятнадцать лет — и где все? Во что мы превратились? Мы ходячие трупы, заплывшие жиром — трупы. Наша Прекрасная Дама Поэзия — мертва. Рок сдох. И все это — как нам говорят, вообще никому уже не нужно. Но если это не нужно — тогда.., тогда что нам остается? Пить, трахаться, жрать, дохнуть от героина? Пойти убить кого-нибудь? Или самим застрелиться? Или вконец задохнуться в этой жопе с намертво перекрытым кислородом — в этой реальности, где никто никому не в силах уже сказать никакой правды, где все только жрут и потом борются с собственным жиром? Где скопились вот такие горы дерьма, как в твоих любимых Авгиевых конюшнях. И где некому уже расчищать это дерьмо, потому что мы — ты и я, мы обленились, ссучились, спились… И даже не видим, слепые, что здесь, в этой реальности, нам уже нет места, потому что это царство сплошных Кирюшек Боковых и их вонючих выродков…

— Ты, Леха, вечно так — шары нальешь и орешь, пеплом голову посыпаешь, а у Бокова-то сегодня концерт в «России», — звонко и как-то мстительно даже выкрикнула Варвара. — Только орать и осталось. Больше-то вы, алкаши дурные, ни на что уже и не годны!

— Зачем ты